Спокойные земли: отдых в Тунисе

В саду экофермы Mornag я греюсь в лучах средиземноморского солнца, макая ломти лаваша в оливковое масло и мед. Двадцатикилометровый путь на велосипеде из Туниса, столицы страны, — мимо мечетей, гигантского футбольного стадиона, болотистых пустошей и диких пляжей — привел меня в глушь. Здесь меня встретил Амин Драуи, инженер-гидролог, который работал во Франции и имел счастье приехать на родину в отпуск в декабре 2010 года, как раз когда в стране началась вторая «жасминовая революция». Амин остался и теперь владеет экотуристической компанией: обучает фермеров органическому земледелию, организует походы в горы для молодых тунисцев и немногочисленных искателей приключений из западных стран. До протестов 2011 года, которые привели к свержению в Тунисе диктатуры и из которых возгорелось пламя всей «арабской весны», правительство страны считало, что в ущельях Атласа скрываются исламские боевики. «Нужно было получать разрешение на любой поход в горы, а для этого обивать пороги, бороться с бюрократией и спецслужбами, ждать решения, — рассказывает Драуи во время экскурсии по своей ферме: оливковая роща, грядки с ароматными чабрецом, базиликом, кинзой, пчельник, похожий на эскимосскую хижину иглу (хозяин собирается учить туристов и местных детей бортничеству). — Сейчас в ущельях все спокойно, разрешения на хайкинг не нужны, нам никто не мешает устраивать походы, когда и куда мы хотим».

Я приезжал сюда в смутное время после революции. Теперь, похоже, хотя бы для экотуризма в Тунисе «арабская весна» оказалась действительно весной, а не оттепелью. После трех лет, проведенных в зоне турбулентности (а до того веков под властью римлян, османов, беев, французов), одиннадцатимиллионному народу, зажатому между Ливией и Алжиром, оптимизма не занимать. Ветер перемен буквально сбивает меня с ног тем же вечером. Хмельное местное пиво почти ни при чем — я сижу у распахнутого окна с видом на залив в рок-баре Le Plug, который открылся год назад на пристани в Ла-Марсе, пляжном пригороде Туниса. В колонках U2, в воздухе завеса сигаретного дыма, между столами, сделанными из красных нефтяных бочек, снуют официантки с пирсингом в губах и в джинсовых мини-шортах. Около 98 % тунисцев исповедуют ислам, но, как сообщает мне сидящий рядом студент Салим, «в этом баре чувствуешь настоящий дух свободы». «Le Plug напоминает нам, что мы не страна фундаменталистов, на нас не так просто навесить ярлыки», — говорит Салим, пока я рассматриваю надпись на его футболке: Dear God, thanks for women, beer, and football («Господи, спасибо за женщин, пиво и футбол»).

На деревенских свадьбах на острове Джерба до сих пор можно увидеть традиционные состязания берберских всадников

Через пару дней, набродившись по французским колониальным бульварам и лабиринтам Старого города, я отправляюсь за сотню километров к западу от столицы — в Дуггу, одно из наиболее хорошо сохранившихся древнеримских поселений в Северной Африке. Ансамбль под охраной ЮНЕСКО составляют фундаменты жилых домов и сетка древних улиц, фасад небольшого античного храма и термы циклопов с общественным туалетом в форме подковы, амфитеатр и величественный храм Юпитера. На вымощенной камнем площади — мозаичная карта древнего мира, которую обрамляют нереиды и ауры с надутыми, как у трубачей, щеками: в этом антураже легко представить себе, как жилось в глухой провинции у моря тем, кому выпало в империи родиться.

Правда, до здешних музейных мест добираются только пытливые путешественники, туристам по-прежнему милее хрестоматийные развалины Карфагена в пригороде Туниса. Хотя в городе Эль-Кеф, что в шестидесяти километрах от Дугги, теперь выстроены несколько отелей. Я остановился в Dar Boumakhlouf, который год назад открыла Фаузия Алайя, бывший директор Общества охраны памятников культуры Туниса. Фаузия искренне верит, что всплеск интереса к стране, освободившейся от многолетней диктатуры, приведет к всплеску интереса и к ее истории. И 45-тысячный Эль-Кеф идеально подходит в качестве стартовой точки для таких этнографических путешествий. Город, стоящий в горах над плодородной равниной, был основан финикийцами в 500 году до нашей эры, много раз переходил из рук в руки. Византийцы построили тут медину, проповедник Сиди Бу Махлуф принес в Эль-Кеф суфизм из марокканского Феса вместе со взглядами на архитектуру и декор.

На этом месте официант подает нам с Фаузией буржген (рассказами о бурном прошлом Эль-Кефа она сопровождает не менее насыщенный обед в ресторане отеля). Буржген — местная версия кускуса с сахарной пудрой, миндалем и финиками — идет на гарнир к кнефу (ягненку с розмарином), вместо соусов — йогурт в пиалах. «В вашей тарелке — вся история Эль-Кефа, — объясняет Фаузия. — Кускус в стране от берберов, самого многочисленного магрибского племени до вторжения арабов в VII веке. А финики завезли андалузские мусульмане, изгнанные из Испании в 1502 году».

После самого сытного урока истории в моей жизни сын Фаузии Тарек, 28-летний студент юридического факультета Тунисского университета, ведет меня на прогулку по городу. «В отличие от столицы нас революция почти не затронула, — говорит он. — Здесь было тихо». На мощеной площади медины мы присаживаемся выпить чая в популярном среди местных кафе Sidi Bou Makhlouf: сень тутового дерева, шесть железных столиков, из окрестных садов доносится аромат жасмина. За соседним столом группа молодежи оживленно болтает по-арабски, то и дело вворачивая французские фразы. Рядом высятся три купола мечети Сиди Бу Махлуфа, куда съезжаются паломники со всего Магриба. Тарек рассказывает, что два года назад храм решила взять штурмом толпа фундаменталистов, но местные жители не растерялись и ответили симметрично. «Наш город известен своей толерантностью, и радикалы нам тут не нужны. Недавно они еще и затеяли кампанию за закрытие баров, но ничего не добились. Никто не смеет лишать народ пива», — смеется Тарек.

Восточные сладости и кофе по-турецки в ресторане Dsr EI Jeld в центре медины Туниса

На следующий день я еду со средиземноморского побережья через унылый край фосфатных заводов и угольных шахт (колыбель тунисской революции) на юг страны. Мы съезжаем на насыпную дорогу, пересекающую Шотт-эль-Джерид — гигантское соленое озеро, отделяющее север страны от юга, — и прибываем в оазис Ксар-Гилан. Когда-то здесь был военный пост, а теперь туристы совершают отсюда вылазки в Сахару. Мы в том числе. На часах полшестого вечера, жара начинает спадать, и мы с моим гидом-переводчиком Хатемом идем к хлеву на окраине оазиса. Поджарый хмурый бедуин Бельгессам в белом тюрбане сажает нас на послушных верблюдов, и мы отправляемся в пустыню. Кирпично-рыжие дюны вздымаются волнами, ветер осыпает их края и колышет пучки травы. Вдруг верблюд устремляется вниз по почти отвесному склону, и я с трудом удерживаюсь в седле. Лучи закатного солнца словно подсвечивают дюны изнутри и кладут на песчаные холмы за нашими спинами длинные тени. «Как застывшее оранжевое море», — произносит Бельгессам.

Какой-то час в седле, и мы у руин Тисавера, форта в тысячекилометровой линии укреплений, защищавшей южные области Римской империи от атак берберов. Бельгессам увозит на верблюдах еду в лагерь кочевников в нескольких километрах от форта, мы с Хатемом тем временем изучаем развалины. От форта сохранились лишь груды обветренных камней. Я прохожу под античной аркой, брожу среди того, что тысячелетия назад было казармами легионеров. Часть стен расписана граффити, и это лишнее доказательство того, что варвары успели измельчать. Вот сейчас из пустыни вдруг появляется отряд подростков на машинах-багги, кружит по форту — и, крича, обсуждает, откуда же лучше наблюдать закат. Мы взбираемся на верблюдов и в сумерках возвращаемся в Ксар-Гилан.

Следующим утром мы долго едем на восток и грузимся на паром до Джербы — крупнейшего острова у средиземноморского побережья Африки. Здесь самые красивые в Тунисе пляжи, дорогие отели, гавань в главном на острове городе Хумт-Сук, славная рыбными ресторанами. Пообедав в одном из них свежевыловленными креветками, ближе к вечеру я отправляюсь по занесенным песком улицам в еврейский квартал Хара-Кабиру — на Джербе живет одна из последних и самая оживленная еврейская община в арабском мире. В 1956 году в Тунисе проживало 105 тысяч евреев, но после Шестидневной войны большинство покинуло страну. Теперь на Джербе евреев в два раза больше, чем в столице страны: тысяча человек. «Мы делаем все возможное, чтобы сохранить общину, и нам это удается», — рассказывает 70-летний Юсуф Коэн, которого я встретил в синагоге Эль-Гриба, одном из двенадцати иудейских храмов острова. Доказательство — хотя бы сама синагога. Она и без того просится на открытки (сине-белые арки, витражные окна, колонны с золотой отделкой), но сегодня нарядна особенно: идет служба в честь Шавуота, праздника дарования Торы. После ее окончания главная улица заполняется взрослыми и детьми. Они обмениваются поздравлениями «Хаг самеах» — и спешат домой мимо кошерных лавок с вывесками на иврите. Тем временем мусульманские подростки, проезжающие мимо на скутерах, приветливо машут, а муэдзин с минарета созывает единоверцев на молитву.

Живописный пригород Туниса Сиди-Бу-Саид выглядит как ожившее полотно импрессионистов