Свиридов Г.В. Музыка как судьба. Ч3

Продолжение. XX век обогатил человечество новым опытом. Опыт этот весьма разнообразен и, несомненно, не лишен величия. На арену жизни вышли массы людей, целые народы вступили в открытый спор друг с другом о том, как жить дальше. Разу¬меется, весь этот огромный опыт, о котором нет нужды долго распространяться, очень обогатил человечество, хотя и достается подчас очень дорогой ценой. Этот опыт жизни по¬родил множество самых разнообразных мыслей и чувств, от надежды до отчаяния. Все это, разумеется, имеет прямое от¬ношение к искусству, ведь оно по своей природе предназна¬чено выражать человеческие чувства, и музыка нашего века старалась это делать и шла по своему пути, достаточно ши¬рокому. Наше столетие дало целый ряд крупных музыкантов-художников, в том числе и русских, из которых я бы осо¬бенно отметил С. В. Рахманинова, достигавшего порой в своем творчестве необыкновенной духовной высоты. Но именно в XX веке в искусство пришли и другие тенден¬ции: бездуховность, безверие, цинизм, повышенный интерес к низменному, глумление над добром, презрение к человеку и, особенно, к народной массе, выпячивание «избранности» художника и всей художественной среды, чего никогда не позволяли себе великие люди прошлого

Записи 26/X 1987 г.

XX век обогатил человечество новым опытом. Опыт этот весьма разнообразен и, несомненно, не лишен величия. На арену жизни вышли массы людей, целые народы вступили в открытый спор друг с другом о том, как жить дальше. Разу­меется, весь этот огромный опыт, о котором нет нужды долго распространяться, очень обогатил человечество, хотя и достается подчас очень дорогой ценой. Этот опыт жизни по­родил множество самых разнообразных мыслей и чувств, от надежды до отчаяния. Все это, разумеется, имеет прямое от­ношение к искусству, ведь оно по своей природе предназна­чено выражать человеческие чувства, и музыка нашего века старалась это делать и шла по своему пути, достаточно ши­рокому. Наше столетие дало целый ряд крупных музыкантов-художников, в том числе и русских, из которых я бы осо­бенно отметил С. В. Рахманинова, достигавшего порой в своем творчестве необыкновенной духовной высоты.

Но именно в XX веке в искусство пришли и другие тенден­ции: бездуховность, безверие, цинизм, повышенный интерес к низменному, глумление над добром, презрение к человеку и, особенно, к народной массе, выпячивание «избранности» художника и всей художественной среды, чего никогда не позволяли себе великие люди прошлого. Все это соединялось подчас с большим талантом, но делало самый этот талант ущербным, неполноценным, снижало его «пробу». Говоря это, я отнюдь не посягаю ни на чью славу, но хочу сказать, что движение в этом направлении не сулит, как видно, ничего, что было бы плодотворным для духовного сознания. И сегодняшняя заминка в музыкальной жизни, некоторая пауза, что ли, является показателем поиска новых путей. Думаю, что искусство, если ему суждено уцелеть, по всей вероятнос­ти вернется к извечно сопутствовавшим человечеству — простым истинам, но будет выражать их по-новому, своеобразно и увлекательно. Во всяком случае, я хочу в это верить.

Какой будет музыка Hoвого века ?

Об этом можно только гадать. Предсказать же это трудно. По всей вероятности она будет — разной, несмотря на унифика­цию, которую ей придало наше столетие.

Не возьмусь говорить о всей мировой музыке, остающей­ся все же национально своеобразной, несмотря на усилен­ные попытки ее унификации. Могу высказать свои сообра­жения только о русской музыке, которая мне, естественно, наиболее близка.

Думается, что музыка серьезная, затрагивающая глубины духа, создается и теперь и, очевидно, будет создаваться в бу­дущем. Ее всегда было мало, но она — есть. Ее может быть не­много больше, ибо во множестве такое искусство сотворить вряд ли возможно. Огромное количество музыкантов занимает­ся техническими экспериментами, подменяющими настоящее творчество, нарочитый сознательный поиск «новизны» и пр.

Музыка уйдет от сухого техницизма, от надоевшего уже смакования зла, уйдет от поверхностного воплощения боль­ших тем, чем мы так грешим теперь. Мне кажется, что музы­ка будущего, наша музыка (во всяком случае, мне бы этого страстно хотелось и есть некоторые основания так полагать!) станет искусством духовного содержания, она возвратится на новом витке к своей изначальной (почти утраченной ныне) функции — быть выразителем внутреннего мира человека в его поиске и стремлении к идеалу, к естественной речи. Такая музыка может стать спутником человека в его высоких духов­ных порывах. Она может стать искусством «соборным», объ­единяющим людей вокруг высокого. Думаю, что музыка ста­нет в известной мере идеальным искусством. И если это про­изойдет, то скорее всего у Нас, благодаря особому опыту, ко­торый приобрела Россия за нынешнее столетие. Но такая му­зыка вряд ли у нас будет замечена. А вот когда подобное ис­кусство появится позднее на Западе, то у нас скажут: «Поду­маешь! Мы это открыли гораздо раньше, чем Европа».

Разное

А. П. Бородину приклеена кличка — эпического композитора, как бы в противовес лирическому. В могучем и цельном (эпическом) сознании Бородина не менее субъективного, личностного, чем в солипсизме Скрябина.

О понятии Гений

В древности — понятие Религиозное, гений — Божественный дух. В XVIII рациональном веке — понятие физиологи­ческое, как высокоорганизованное существо. В XIX веке — историческое, воплотитель тенденций эпохи. В XX веке — административное, должностное [кто держит власть или по­ставлен при ней].

Народ живет для лучшего.

Слышал по радио фортепианные прелюдии Шостакови­ча в оркестровке дирижера Рождественского. Какое убоже­ство, отсутствие фантазии, отсутствие всякого вкуса, неуме­ние, неуклюжесть в пользовании инструментами. И это у ди­рижера с огромным опытом, какая-то природная, органиче­ская бездарность. [Как видно, такое отсутствие дарования не заменишь никаким опытом.]

Дирижер Рождественский — король халтуры (как его называют в Европе) как оркестровщик.

Тезисы для сценария, выступления, речи и т. д.

Древняя музыка Руси.

Иван Грозный — композитор.

Стихиры. Двинул вперед изучение музыки. Положил жа­лованье дьякам.

Народная песня исчезла, забыта. Многое не записано, не собрано. Свода песен нет — работа над ним сорвана созна­тельно. Управляли Фольклорной комиссией: Лебединский (б<ывший> генеральный секретарь РАПМ'а), Гурьев (алкоголик), Щуров, Рабинович.

Брать пример с республик (Грузия, Армения, Прибалти­ка). Небольшие по численности народы стараются сохра­нить себя. Русские — себя потеряли.

Воспитание (музыкальное детей). Принята в РСФСР система Кабалевского, весьма спорная, унифицированная (антинациональная), сделанная на немецкий манер, à 1а Антон Рубинштейн 37 . Несомненно, автор системы был движим хорошими соображениями. Однако целесообразно ли детей всех национальностей воспитывать на «Нотных тетрадях Анны Магдалены Бах», только на слушании музыки, пас­сивном ее восприятии? Почему принижено значение на­родной песни? Потому, что истребляется все национальное, все русское. Народ наш постепенно превращается в сброд, в вооруженных ландскнехтов, воюющих или жандармствующих во многих странах мира. Спрашивается: за чьи интересы? <. >

Исчезло хоровое пение — единственно доступный всем детям, а не только из семей с достатком, вид коллективного музицирования.

Воспроизводство музыки — толчок к творчеству.

Дети должны знать.

[Семьдесят лет существования. Прошедшие]

Последние семьдесят лет:

Смерть Танеева, Скрябина, Кастальского, Черепнина, Гречанинова, Метнера. [Отъезд] Бегство Рахманинова, Ша­ляпина (и целого ряда талантливых музыкантов). Русские музыканты бежали от преследования Е<врейской> В<ласти>. Да ведь от хорошей жизни никто еще не убегал.

40 лет правления Х<ренникова> — это самые черные, самые мрачные годы в истории Русского музыкального искусства.

Почти вся музыка доглинкинской эпохи под запретом. 1931 год — во дворе Московской консерватории развели ко­стер, где сжигали творения Глинки, Бортнянского, Чайков­ского, а с ними заодно и всех европейских классиков. И это было еще до появления д-ра Геббельса, который многому на­учился у руководителей РАПМ'а, Лебединского, Белого и др. извергов.

Мне приходилось в жизни общаться с представителями других наций, бывать, хоть и немного, за рубежом. Нигде и никогда я не встречал такой ненависти к русскому, как у нас в стране.

Он — улыбается, он мягко стелет, но это смертное ложе для ру<сской> на<ции>.

Р<усски>е. Полурабское население, не имеющее самостоятельной духовной жизни.

«Сколько бы дерево ни росло — корни его не меняются».

Ал<ексан>др Яшин 38 .

«Хованщина»

Народ — стихийный носитель веры, воплощение Правды и Любви.

Мусоргский — композитор-Христианин. Мусоргский всегда был врагом самодовлеющего эстетизма. Глубочайшее религиозное сознание. Незыблемые нравственные основы, все судится с высоты Христианства, без всякой назидатель­ности, терпимость, свет любви и правды.

Творчество М<усоргского> бесконечно глубоко и разно­образно. В нем причудливо сцеплены сложные вопросы на­ционального бытия, кипят, бушуют могучие социальные страсти, борются крупные и разнообразные характеры, бо­гатство народного быта, бесконечное разнообразие чувств. Но доминирующей идеей является религиозная идея, вера — как идея жизни, тайный смысл существования нации. Борь­ба народа, стихийного носителя веры, с безбожным Государ­ством или Преступной Властью.

Мусоргский — чужд рабской зависимости от культурной гегемонии Запада, будучи притом человеком с весьма разви­тым и разнообразным слуховым опытом, совсем не чуждым современной ему Европейской музыки.

Запи си. 17/1-88 г.

Три хора из «Царя Федора».

Три хора на слова Прокофьева.

Концерт памяти Юрлова.

3 хора из «Царя Федора».

3 старинные песни Курской губернии.

Курские песни с оркестром.

Система Кабалевского воспитывает в человеке механистичность. Механизация, мертвое компьютерное искусство проникло в самую душу современного человека. Сложился тип художника-компьютера (беспочвенного, безжизненного). Такой композитор-компьютер может сделать, произвести все, что угодно: фугу, оперу, балет, песенку, симфонию, церковную молитву и т. д. Но все это — подделка искусства, имитация его (или, как теперь говорят, «имидж»), суррогат, мертвое, умозрительное сочинительство, лишенное жизни, ее дыхания и трепета, человеческой боли или радости.

Особенно мертва интонационная сфера подобной музыки, она лишена какого-либо своеобразия, всегда вторична, стереотипна.

Тетрадь 1988

Журнал "За пролетарскую музыку" 1930 год № 1

Выписать из статьи «Как слушать оперу» 1 :

Стр. 9 — от слов «Самая форма оперы» (то, что отмечено) 2

Стр. 10 — абзац от слов «Слушая оперу»;

Стр. 26—27 — переписать текст песни (слова и музыку) Немберджи «Ну, и долой» 3 .

Стр. 13 — переделка песни: «спекулянтов, кулаков, подку­лачников, попов. » — вариант песни «Ну, и долой» 4 .

1931 год №1

Стр. 15 — немецкий текст песни «Коминтерн», русский текст 5 .

Стр. 16 — статья Житомирского (важная статья) «Д. С. Е.» или «Агитпроп фокстрота» в Театре Мейерхольда 6 .

«Нет, разумеется, в этой постановке» никакой сатиры на «фокстротирующую Европу». Наоборот, европейское «близко» изготовлено на этот раз с особым смакованием и снабже­но всевозможными «пикантными гарнирами». Тысячи зри­телей посмотрят новинку Мейерхольдовского театра, сотни унесут с собой заразу вырождения. Эта зараза глубока 7 .

Ю. Хайт, «Смена» — призыв к «мировому пожару».

«Авиамарш» — немецкая песня (скраденная Хайтом), впоследствии ставшая песней нацистов 8 .

Добавление из статьи Горького «О музыке толстых» спе­циально для Кичина. «Толстому женщины не нужны как друг и человек. Любовь для него — распутство и становится все более "развратом воображения". В мире толстых эпиде­мически разрастается однополая любовь». Может быть, эти слова возмущают Кичина?

В. Блюм (Садко) — палач Булгакова, музыкальный кри­тик, борец за внедрение фокстрота (тогдашней рок-музыки).

Борьба Блюма, Ледогорова (Айсберг), Мейерхольда и Вишневского против РАПМ'а — дружеская свара 9 . Написать подробно о платформах РАПМ'а и РАПП'а, а также ЛЕФ'а и АСМ'а. Все эти организации воевали против русского искусства.

Стр. 4 — «. Балет эмигранта Прокофьева. ». «Музыка мракобеса-фашиста Стравинского» 10 .

Стр. 5—6 — «Вылазка реакции» — исполнение «Колоколов» Рахманинова. Рахманинов — белоэмигрант-фашист, заклятый враг Советского Союза. Бойкот музыке Рахманинова, государственный запрет на эту музыку. «Исполнение "Колоколов" в момент обостреннейшей классовой борьбы, в момент прямого разоблачения интервенционистских стремлений мировой буржуазии, является попыткой сплочения и организации враждебных нам сил реакции». Овации аудитории — охотнорядцев, попов и старобюрократических зубров, собравшихся справлять «великий пост» в Большом зале б<ывшей> МГК (отдельно сказать, как называлась кон­серватория в это время), свидетельствуют о смысле концертов — как политической демонстрации. (Перепечатать всю 5-6 стр.) 11

(«Эпоха культурной революции».)

Общее собрание (студентов и преподавателей).

«Матерый враг Советской власти — белогвардеец Рахманинов» 12 .

Стр. 7—8 — выписать все цитаты из статьи Ленина «Това­рищи рабочие, идем в последний и решительный бой» 13 .

О спектакле «Последний, решительный. ». В конце весь зал встает — написать отдельно по материалам из журнала «Пролетарский музыкант» 14 .

5 октября. Барвиха

Роман Дудинцева об академике Лысенко 15 . Политизация науки, искусства, религии, всей духовной жизни. В этом вся беда. Изменяется лишь политика, а идея политизации незыблемо остается. Для несведущих, особенно мол<одых>, поколений кажется, что были несвободны, а стали свободны, тогда как принципиально ничего не меняется. Положение науки, искусства, религии остается по-прежнему зависимым.

Композитор-компьютер, работающий с логарифмической линейкой. Расчисленная музыка. Сторонники и последователи Шенберга и его школы избегают употреблять даже в разговоре его имя. Напротив, их любимые авторы, предтечи — Глинка, Рахманинов, П. И. Чайковский, своего рода «камуфляж».

Начало сезона

Концерты: Бах-Шнитке, Губайдулина, Денисов. Бедный Щ<едрин> остается лишь в качестве государственной ширмы (сидящий сразу на многих стульях). Именно это творчество есть наиболее полное выражение «застоя», идейного тупика, в который зашла наша жизнь, тупика, из которого Гос<ударство> и все мы ждем выхода, «перестраивая свои ряды», но еще не обретя новой идеи движения или стыдливо боясь произнести сокровенное слово «капитализм», признав, что десятки миллионов загубленных людей, океан пролитой крови — все было как бы зря. Но эти жер<твы> принесены не зря. Есть среди них те, кто получил гигантскую выгоду, обрел власть и т. д.

Воскресенье, 9 окт<ября>

Вчера и сегодня слушал три телепередачи на музыкальные темы. Вчера — часовая передача Гаврилина: дивная, свежая, чистая, своя, незаемная музыка (передача так и называлась — «Пишу свою музыку»), «свои» мысли, глубокие соображения о жизни, о родной русской культуре, о судьбе нашей музыки — трудной судьбе.

Необыкновенная передача «Интерпретация». А. Н. Скрябин. Фортепианные пьесы: главным образом, прелюдии op . 11 и последние — ор.74, мазурка и что-то еще. Своеобра­зие, аристократичность, артистизм. Чистота стиля, лишь Этюд op . 1 отдает влиянием Чайковского и Шопена. В хрупкой музыке Скрябина – предчувствие вселенской катастрофы. Мир — тонок, хрупок, беззащитен.

Тонкий, изысканный музыкант – Игорь Никонович. Две дочери композитора — Мария и Елена. Одна из них говорит вещие слова: «Он был хороший человек, а если сделал что-либо не то, поэтому, наверное, умер так рано». И читает «Пророка»: «Моих ушей коснулся он и их наполнил шум и звон. » Как это замечательно и как уместно в устах старухи, в которой живет пламень гения, полученный от отца в на­следство.

Сегодня еще слышал новинку — «Концерт для альта с оркестром» Шнитке в исполнении Башмета, редкого виртуоза. Концерт имел большой успех. Что сказать о музыке? Шикарная, отлично выполненная (в своем роде) партитура. Отработанная, умело сделанная конструкция, не лишенная, впрочем, длиннот, главным образом, по причине неяркости интонационной сферы. К сожалению, нет своей речи, своей интонации. Компилятивная музыка, смесь самого разного, слышанного уже многажды (в том числе и самого тривиального). Опора, уже заранее, на эклектику: Малер (многозначительные длинноты в духе заключения «Песни о Земле»), Берг, Шостакович (в смысле формы), но дряблый, вялый, куски общеупотребительной музыкальной ткани (Европейских образцов — то ли из Баха, то ли из Венявского или еще откуда).

Комиссионный магазин: все добротное, шикарное, но все ношеное, подержанное, подновленное, чужое [с чужого плеча. Музыка эпохи застоя, тупика]. [Все клочковато, музыка много раз прекращается.] В гигантском количестве нот нет ни одной своей. Какое-то пышное, торжественное эпигонство. Длиннющее заключение, когда слушать уже давно нечего: альтист тянет свои ноты до бесконечности, дирижер показывает руки, перстень на пальце отдельно; потом оба — солист и капельмейстер — склоняют головы, потрясенные музыкой, и стоят так минуты полторы. Картина!

Все это похоже по смыслу на музыку самодовольного Ант<она> Рубинштейна, усовершенствованную и цивилизованную в соответствии с движением музыкального про­гресса. Все это — plusquamperfekt ! Симфонизм, гальванизированный Шостаковичем (ненадолго), все же отдает трупным запахом. Музыкальная трупарня, музыкальный морг.

Имитация музыки. Как будто бы есть все (или многие) ее элементы, но нет ее самое. Все вторичное, ни о чем нельзя сказать — вот это такой-то. Комиссионный магазин: все шикарное, но не первородное, не свое, уже ношеное, как гово­рится — бывшее в употреблении, все с чужого плеча.

Увы! Не всякий советский композитор может сказать по­добно Гавр<илину>: «Пишу свою музыку». Самобытность дарования всегда была редкостью, а в русской музыке наших дней подобное явление уникально. Прививаемая в учебных заведениях, лихорадочно насаждаемая могучими средствами массовой пропаганды музыкальная эклектика, выдаваемая за «новое слово в искусстве», подобно глине залепляет уши современного слушателя. Она проникла в оперу, балет, насаждается «квадратно-гнездовым» способом, как насаждалась кукуруза четверть века назад. Она вытеснила из радиоэфира русскую классику: Даргомыжского, Мусоргского.

Аккордовые рамплиссажи в миноре с фальшивыми нота­ми, подобных рамплиссажей бездна в каждом концерте для струнных инструментов. Какой-то не то Бах, не то Брух? А скорее всего, и то и другое. Словом, снабженная новым названием, старая, давно известная эклектика. Новизна ее лишь в яростной ее воинственности и высокомерии. Самуэль Гольденберг из «Картинок с выставки» Мусоргского с палкой — набалдашником «Голова Лев Толстой» 16 .

Мемуары мар<шала> Ж<укова> 17 . Впечатление такое, что писал какой-то ст<алинист>ский <?> компьютер. Ничего человеческого, ничего от себя, от личности — все выровнено, утрамбовано, закатано безликим бетоном, ни одного живого слова. Бездарный язык, язык пишущей машинки, арифмометра. Автору «помогала» некто Ржевская. Нетрудно догадаться — кто это такая, что это за лит<ературный> обработчик. И так — всюду! Вся жизнь под контролем. Ср<авни> собрание сочинений А. Блока, цензурованное Вл. Орловым, и мн<огое> другое.

Политизация культуры началась немедленно после Окт<ябрьского> переворота. Низвержение памятников, расстрел Моск<овского> Кремля, закрытие газет, политизация слова, музыки, живописи и т. д. Предприимчивые футуристы объявили себя коммунистами-футуристами, комфутами, супруги Брик и Маяковский, Левидов, Третьяков, Кушнер и т. д.

Журнал «Юность» 1987 г.

№ 4. Статья А. Косаревой «Вожак», стр. 2—5.

№ 7. Из статьи А. Михайлова 18 , стр. 76 цитаты из В. Распутина: «Правда проистекает из самой природы, ни общим мнением, ни указом поправить ее нельзя». Стр. 76.

И далее — стр. 76.

Нынешняя молодая проза, на мой взгляд, все-таки проза одиноких.

Эти писатели больше оглядываются на своих далеких и близких предшественников, чем друг на друга. Верящие каждый в своего Бога русской классики — Достоевского или Гоголя, Бунина или Платонова, — они выбирают свои доро­ги в литературе и упрямо движутся по ним.

«Расовая и профессиональная спесь».

Рассуждения о музыке. Эмиль Котлярский (очевидно, Котляр) 19 .

«Дружба народов», № 6 1988. Стр. 200-209,

«О чем нам говорят столетья» 20 .

Журнал «Дружба народов» № 7 1988 г., стр. 207-208.

Начало переписки совпадает с удивительными годами, которые в СССР еще спустя тридцать лет продолжали назы­вать мирным временем. Это было время, когда устоявший­ся уклад создавал ощущение жизни, как чего-то естествен­ного, стабильного и не предназначенного в жертву военным катастрофам. История воспринималась как «ипостась Божия» и «олицетворенье его воли».

Пастернак и его сверстники со всей серьезностью и само­отдачей были увлечены тем, что, по их мнению, должно бы­ло обеспечить действенность этой проповеди, помочь ей восторжествовать и дать любой человеческой жизни абсо­лютный смысл и ценность. Ретроспективно он написал о них спустя пятьдесят лет в «Докторе Живаго». В черновой рукописи романа мы читаем: «Все эти мальчики и девочки нахватались Достоевского, Соловьева, социализма, толстов­ства, ницшеанства и новейшей поэзии. Это перемешалось у них в кучу и уживается рядом. Но они совершенно правы. Все это приблизительно одно и то же и составляет нашу со­временность, главная особенность которой та, что она явля­ется новой, необычайно свежей фазой христианства. Наше время заново поняло эту сторону Евангелия, которую издав­на лучше всего почувствовали и выразили художники. Она была сильна у апостолов и потом исчезла у отцов, в церкви, морали и политике. О ней горячо и живо напомнил Фран­циск Ассизский и ее некоторые черты отчасти повторяло рыцарство. И вот ее веянье очень сильно в девятнадцатом веке.

Это тот дух Евангелия, во имя которого Христос говорит притчами из быта, поясняя истину светом повседневности. Это мысль, что общение между смертными бессмертно и что жизнь символична, потому что она значительна».

Независимо от того, где родились эти мальчики и девоч­ки, жизнь их протекала в современном неблагополучном го­роде. Будь то Москва или, тем более, Петербург. Это был город, по словам Пастернака, «поднявшийся со дна "Медного всадника", "Преступления и наказания" и "Петербурга", город в дымке, которую с ненужной расплывчатостью звали проблемою русской интеллигенции. По существу же, город в дымке вечных гаданий о будущем, русский необеспеченный город девятнадцатого и двадцатого столетий».

При том, что им ближе всего были чаяния униженных и оскорбленных и они сочувствовали революционерам, гонимым и страдающим за свои убеждения, они были далеки от политики. Они занимались своим делом так же, как люди реальных профессий: земледельцы, ремесленники, технологи. Их не интересовало, кто кому подчиняется, жизнь не рассматривалась ими в плоскости партийной и классовой борьбы, и вопрос власти для них не существовал.

Письма Пастернака 10-х годов полны безоговорочного доверия к жизни, он принимает без страха и подозрения любые мгновения и случайные ее проявления. Углубленность в свои переживания затрудняет чтение. Но так начинало писать поколение перед тем последним мирным летом 1914 года, когда, по словам Пастернака, «любить что бы то ни было на свете было легче и свойственней, чем ненавидеть».

Кровавый ужас мировой войны нашел свое крайнее выражение в России. Политика стала продолжением войны и на неотменимых основаниях бесконечно чрезвычайного положения подчинила всех и каждого, поставив вне закона естественное право и органическое понимание жизни. Гибель нравственных идеалов сопровождалась нарастающей деградацией цивилизованного быта.

В письмах нашли выражение периоды, когда казалось, что разрушение вот-вот сменится нормальным укладом, до­статочно свободным, чтобы искусство и наука могли про­должать прежнее существование. Но иллюзии жестоко по­давлялись и в них переставали верить. Видя неуклонное раз­витие тенденций, казавшихся ему самоубийственными, и пережив гибель своих друзей, Пастернак, как второе рожде­ние, принимает возможность творчества, подчиненного внеэстетической задаче — сохранить непрерывность истори­ческого сознания и оставить свидетельство о прожитом вре­мени. Позже и независимо к этому решению приходит Оль­га Фрейденберг. Они, «дети страшных лет России», чувству­ют себя чудом спасенными и обязанными быть правдивыми свидетелями.

Пастернак стремится к неслыханной простоте и общедо­ступности, чтобы ценой смертельного риска стать осязатель­но правдивым. Он сознательно ограничивает свою индиви­дуальность, снимает выразительность деталей, чтобы не за­хлебнуться в них и усилить выразительность целого. Он оза­бочен тем, чтобы в обстановке безвременья и язычества пя­тидесятых годов передать всю глубину воспринятой им в мо­лодости христианской традиции.

«С тех пор все переменилось, — писал Пастернак В. Т. Шаламову в марте 1953 года, – даже нет языка, на кото­ром тогда говорили, что же тут удивительного, что отказав­шись от многого, от рискованностей и крайностей, от осо­бенностей, отличавших тогдашнее искусство, я стараюсь из­ложить в современном переводе, на нынешнем языке, более обычном, рядовом, спокойном, хоть некоторую часть того мира, хоть самое дорогое (но Вы не думайте, что эту часть со­ставляет евангельская тема, это было бы ошибкой, нет. Но издали, из-за веков отмеченное этою темой тепловое, цвет­ное, органическое восприятие жизни)».

[«Готовя книгу переписки Пастернака и Ольги Фрейден­берг, мы, по мере сил, стремились сохранить звучащий в письмах голос жизни и времени, передать охватившее нас в ходе этой работы ощущение неистребимости духа и светлой ясности их ума».]

«Письма и воспоминания»

Нина Брагинская, Елена и Евгений Пастернаки 21

Страшно увеличилось ощущение бездомности русского человека. За последние годы.

Передачи. Ленинград по TV . Фасонистая, какая-то «цивилизованная» нищета.

Дерзновение кретина. Глупость прибавляет человеку смелости, дерзновения.

Народ — равнодушный и к тому, что было, и к тому, что есть».

Чтение Набоковa «Другие берега»

Очень словоохотливый автор. Бесконечное, утомляющее количество рассуждений «обо всем решительно», на любую тему, «а parte ». Большой цинизм, похожий на снобизм, и преувеличенная какая-то «культурность». Все это можно бы объяснить «эмигрантским» положением равно всему чужого человека, чужого и по своему ощущению окружающих людей, инстинктивно настороженных к иностранцу. Все это родило особую психологию «изгоя», равно чужого всем человека, существа «иной» общности, какую Набоков ощущал в контакте с русскими людьми. Но тут были свои претензии, свои амбиции. Эти амбиции и есть главное в писателе, что он талантливо в своем роде и выразил. Многое от Пушкинского Онегина, денди лондонский (в сущности же «русский денди»). Много тонкости, наблюдательности, изысканности, но, как ни странно, переизбыток слов, переизбыток куль­турных ассоциаций делает эту прозу несколько безвкусной.

Новое в нем для Русской традиции идет от М<арселя> Пруста. Что у Пруста было следствием болезни, у Набокова — здорового, спортивного (теннис, шахматы) — приобретает налет снобизма, снобизма здорового, спортивного в сущности организма. Безлюбая душа, эгоистичная, холодная.

Молодые <. > люди — дикторы TV , развязные, самодовольные, могущие оскорбить, кого дозволено оскорблять, т. е. подвергать критике.

Тюремный жаргон стал языком России.

Поэзия сытых — неплохо зарабатывают на гражданском чувстве поэты.

Владимир Набоков — литература для сытых, равнодушных, эгоистичных, «избранных».

О «терпимости» говорят более всего те, кто сами нетерпимы.

Из Пауля-Эрика Руммо

(перевод с эстонского)

ЕВРОПЕЙСКАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ 22 .

Из войны родится мир,

Как сын из чрева матери.

Я вижу психбольницу, я там в кругу,

Где все одеты в белые халаты, и рукава

У всех зашиты, и палец в рукаве у каждого

На шприце, и в ягодице у каждого игла,

И этот мир все убивает,

Что нам осталось от войны.

ЧЕЛОВЕК НЕ ИЗ ЖЕЛЕЗА

Человек не из железа

он из плоти, он из крови

ну а те, кто из железа

Эти мне не по душе

все долги и все заботы

что нам выпали на долю

и они несут как все

да только по-особому

с шумом тащат, с грохотом

чтоб повсюду было слышно

очень этим досаждая

слуху прочих мизерных

Пусть уж лучше кровь свернется

кровь свернется, костяк размякнет

пусть я сгину в лютой хвори

чем железным сделаюсь

пусть они хоть чего желают

делают что вздумают

ржа придет на их железо

гайки глодать и винтики

Из железа кран и трактор

а из глаз моих (как в песне)

Кран посмотрит сверху вниз

на подснежник и проронит:

это — не жилец на белом свете

Усмехнусь ему в ответ

Личность эпохи

В. Ф. Кухарск<ий> – студент консерватории — Союз – Мин<истерство> — и т. д.

Двоедушие, троедушие, злоба (инвалида), брат умер в Воркуте. <Че>кист, оба брака, музыкальность, неплохие знания, начитанность, герой Ст<алин>ского времени, Грузинские песни.

О Шост<аковиче> — беседа в ресторане «Арагви» в кабинете с Отаром Вас<ильевичем>. Просил выступить на пленуме СК, начало 60-х годов 23 . Заметка Отара в «Правде», изгаженная им (у меня есть копия Отара) 24 . Приказ <. > с заявлением-просьбой, чтобы я подписал бумагу против Х<ренникова> — его бывшего ближайшего друга 25 . Заметка его об «Отчалившей Руси» (после письма Андр<опова>) 26 . Дальнейшая эволюция.

29 октября

TV — концерт для v - c <виолончели — А. Б.> Пендерецкого 27 из Берлина (играют поляки). Судорожная, пустая сухота, длинное, бесконечное чередование разных «штук». Скуч­ная, моторная, мелкая музыка. У оркестрантов равнодуш­ные лица — какие-то части механизма, а не люди. Убогая, ка­кая-то кастрированная музыка.

Новый Концертный зал, открытый в честь 750-летия Берлина. Изумительная архитектура Ретро, новое немецкое Ба­рокко — прекрасное, пышное, красивое. Никакого скопчес­кого Модерна. Никакой сухой геометрии. Красиво, Храмово, Божественно. В таком зале музыка Пендерецкого звучит чужеродно, сухо, уродливо, бездушно. Верю, что и Германская музыка возродится в новой красе, в новом продолжении великих традиций.

Доделать текст. Мысль хороша!

Ужас

Он и в том, что посредственный, подчас и аморальный человек получил доступ к миллионам людей через кино, TV , печать. Проповеди раньше говорил Священник, теперь это — <. > диктор TV или другой (подобный же) деятель.

Журнал «Добрый вечер, Москва!»

Рядом с недостатками нашей жизни, иной раз кошмарами (проституция, убийцы и пр.) — «Сладкая жизнь», заграничные рекламные ролики: «У вас скоро будет такая же сладкая жизнь. »

О Тормисе

1) Как бы впервые в Эстонии! Школа, связанная с Петербургом. М. Саар — прекрасный, вдохновенный Романтик, А. Капп и X. Эллер. Тубин. Г. Эрнесакс и более молодые композиторы: Э. Тамберг, Ряэтс и В. Тормис.

Передо мною на столе пластинки с записью произведений В. Р. Тормиса 28 .

Увеличиваются, растут ножницы между великой культурой и человеком.

Хренников

Фестиваль = программы, показать лучшее в а'сарре ll 'ном жанре.

= Программы = Современные тенденции в хоровом ис­кусстве.

Кооперируемся с Фондом культуры (РСФСР?).

СК РСФСР — Союз превращен в «группу». Секретариат творчески малоавторитетен, не представляет широты, богатства нашей музыки, подобран по типу руководства тоталитарной партии. Это — послушные, безропотные люди, не имеющие никакого самостоятельного мнения ни в творческом отношении, ни в общественном.

Молодые люди разбили ценные статуи (в Ленинграде), которые уже не восстановить (вдребезги). Одного молодого человека спрашивают: «Зачем вы разбили статую?» . Молчание. «Было весело?» — «Да!»

После этого передавали по TV : Русский музей. Какие-то картины стиля модерн (мазня). Перед одной стоит <. > саксофонист, играет «импровизацию» — бессмысленную, бездарную чепуху. Вот эти люди: и художники, рисующие чепуху, и саксофонист (балующийся звуками), вызывают действие мальчишек, которым хочется разбить ненужную, пустую, никчемную статую.

Из переписки Б. Пастернака и 0. Фрейденберг (его двоюродной сестры) 29

У О.М. Фрейденберг была своя теория, объяснявшая «счастье» Пастернака. «После революции оказалось, что большинство вождей — старые Пастернаковские знакомые. Члены Совета Комиссаров, члены ЦК партии, виднейшие старые большевики, занимавшие самые высокие посты в СССР, когда-то посещали дядин (художника Л. Пастернака — отца поэта) салон». На свой собственный счет у Фрейденберг имелась аналогичная теория. В ее доме, ниже этажом, жил крупный чекист Ланге, благоволивший к Фрейденберг (как говорили, за сходство с его умершей невестой); Фрейденберг полагала, что ежовщина обошла ее благодаря этому соседу.

Доклад т. К. Волкова – заместителя председателя СК РСФСР на пленуме Союза 25 октября 1988 года «Музыка Советской России, этика, история, современность»

Совершенно фантастическая картина, какие-то райские кущи. Великие люди: протопоп Аввакум, заживо сожженный, и рядом, почти полстолетия процветающий, моно­польный режиссер советской оперы Б. Покровский — пред­приимчивый [коммивояжер] спекулянт-«комми», глухой к музыке, как стена Бутырского острога. <. >

<. > СК — закрытый герметически, самостоятельный мир, функционирующий по своим законам, установленным руководством Союза.

Пастернак — самодельное христианство, «презирающее» Церковь, так сказать, «один на один с самим Христом». Подобные люди, «иудео-христиане», в общем-то вполне терпелись Советской властью (Луначарский, Пастернак и пр., жуликоватая «Обновленческая церковь» и т. д.). Истреблялись же собственно Церковь, ее служители и институты – носители подлинного Христианства. Разрушены здания, уничтожены библиотеки, варварски истреблены сотни тысяч (а то и миллионы) священников, монахов и верующих мирян.

В кризисе христианской веры М<усоргский> видел несчастье мира.

Сделать заметку о выступлении в «Литературной газете» Полянского, о его беспардонной лжи и саморекламе, о хамском тоне заметки, помещенной на 8-й странице 30 . О вранье газеты в заметке о Минине 31 , в заметке Л. Шитовой о том, как она видела Образцову в роли Плюшкина, в которой актриса никогда не выступала 32 .

Нашей музыке грозит опасность остаться русской только по паспорту. Интонационный строй ее безнадежно утрачен.

Русская деревня, бывшая живым родником, источником интонационного музыкального языка, перестала существовать. Сам народ русский (колонизированный) — стихийный хранитель национальной культуры: песен, танцев, обрядов, духовных стихов и молитв, былин, пословиц и поговорок, одежды, орнамента, резьбы по дереву, по кости, игрушек, посуды, предметов быта и других видов разнообразнейшего его творчества, почти утерял свою национальную особенность и принадлежность. Он превратился в безликую рабскую массу, всегда готовую к послушанию и сохранившую лишь жалкие остатки своего былого богатейшего языка для уразумения приказаний, отдаваемых ему его владыками, и матерную брань, которой он выражает отношение ко всему на свете: к своей жизни, своим близким, своим хозяевам, своей судьбе.

Какой цинизм! Во всех газетах спорят и разглагольствуют вслух о том, что им делать с русским народом, куда его вести, какой уздой его зануздать, какими вожжами поворачивать, каким кнутом стегать.

Музыка, театр, почти вся современная литература (за малым исключением) находятся в руках совершенно чуждой нашему народу прослойки, называемой советской интеллигенцией. Советизация русской культуры и науки несет им верную гибель.

В короткой газетной заметке пытаться сказать что-либо существенное о таком необъятном художественном явлении, как Мусоргский 33 .

Перед выходом Бориса слепцы, калики перехожие с детьми-поводырями, обращаясь к народу, поют: «Сокрушите змия люта со дванадесятые языками-хоботы, того змия — Смуту Русскую да Безначалие». обращаясь к толпам народа. Призыв народа к объединению.

Необъятное явление Мусоргского.

Явление мировой, а точнее сказать, христианской культуры Нового времени.

Вагнер, Мусоргский – христианские мифы.

Вагнер

Соединение мифов о начале и конце Мира с музыкальным действом. Нашла выражение изначальная Музыкальность Мира, певучесть мерно колышащихся волн времени. Пагубная для человека власть Золота, которую мы ощущаем все более и более.

Мусоргский

Тема падения царств (тема Апокалипсиса).

Тема самозванства, когда человек из «ничто» превращается во «все». «Кто был ничем — тот станет всем». Вспомните, каким неожиданным, напыщенным величием оборачивается скачущая Блоха на словах: «Вот в золото и в бархат блоха наряжена, и полная свобода ей при дворе дана».

Величайший музыкальный гений России

Мусоргский и другие наши композиторы-классики оставили в наследство нам не только свои бессмертные творения. Они оставили потомкам прекрасный, выразительнейший русский музыкальный язык — неоценимое богатство.

Как же мы, современные музыканты, живущие в России, обращаемся с этим языком? Приумножаем ли его ценности как таланты, потребительствуем ли как эпигоны или пренебрегаем им как нувориши, хамы, плюем и гадим в эту сокровищницу, истребляем ее как завоеватели? Вот вопрос, который я хочу задать прежде всего музыкантам [и слушателям, тем, кто слушает классическую музыку]. Ответить на него я сам не в силах.

Блохи от перестройки.

Шекспиры от перестройки.

Станиславские от перестройки.

Выписка из писем Мусоргского 34

7. М. А. Балакиреву Петербург 8 июля 1858год

«Москва. плачущие дамы, доктор гусарского полка, лососина (ботвинья), стоящая 50 коп. серебром — это ужасно смешно.

Петруша (?) на улицах московских, притягиваемый женщинами, которые его, вероятно, отталкивали. » 35

Кто этот Петруша? Интересно.

Ранние сочинения Мусоргского: Соната Es - dur .

Тема интродукции . и т. д. в этом же духе.

Теперь пишу Fis - m о ll 'ную сонату и написал Романс 36 .

8. М. А. Балакиреву Петербург ночь с 12 на 13 августа 1858 года

«Перевожу письма Лафатера о состоянии души после смерти. меня всегда влекло в мечтательный мир.

Насчет состояния души он (Лафатер) говорит: "Душа усопшего человеку, способному к ясновиденью, сообщает свои мысли. "» 37 .

«Картинки с выставки» — «С мертвыми на мертвом язы ке». Ключ ко всему сочинению Мусоргского.

9. М. А. Балакиреву 7января 1859 года

«Польки, вальсы, вообще танцевальные вещи, по моему мнению, музыкальные "пигмеи"» 38 .

14. М. А. Балакиреву Глебово 23 июня 1859 года 39

«Наконец мне удалось увидеть Иерихон (Москву).<. > Подъезжая только к И<ерихону>, я уже заметил, что он оригинален, колокольни и купола церквей так и пахнули древностью. Кремль, чудный Кремль — я подъезжал к нему с невольным благоговением. <. > Василий Блаж<енный> и Кремлевская стена — это святая старина. Вас<илий> Блаж<енный> так приятно и. так странно на меня подействовал, что мне так и казалось: сейчас 40 пройдет боярин в длинном зипуне и высокой шапке. Под Спасскими воротами я снял шляпу, этот народный обычай мне понравился» и т. д. многое!

Москвичи (простого класса): «таких попрошаек и надувал свет не производил. Притом какие-то странные ухватки, вертлявость меня особенно поразили. Вообще Москва за­ставила меня переселитьоя в другой мир — мир древности (мир хотя и грязный, но, не знаю почему, приятно на меня действующий), который произвел на меня 41 очень приятное впечатление. Знаете что, я был космополит, а теперь — какое-то перерождение; мне становится близким все русское и мне было досадно, если бы с Россией не поцеремонились в настоящее время, я как будто начинаю любить ее.

23 июня 1859 года Глебово. »

19. М. А. Балакиреву 1 апреля конец 50-х или 60-х годов 42

«. Читаю геологию — ужасно интересно.

Два года назад (т. е. 18-ти лет) " был под гнетом страшной болезни". Это мистицизм, смешанный с цинической мыслью о божестве».

«Излишняя мягкость моего характера» и т. д.

Отношения Мусоргского с женщинами — темная страница его жизни. Да и были ли они? Вопрос!

21. М.А. Балакиреву 10 февраля 1860года 43

«Как я хотел бы быть Манфредом. <. > Дух мой убил тело».

«. молодость, излишняя восторженность, страшное, не­преодолимое желание всезнания (?), утрированная внутренняя критика и идеализм, дошедший до олицетворения мечты в образах и действиях. <. > Грезы были самые мучительные, но до такой степени сладко-страдательные, до того упои­тельные, что в этом положении легко бы умирать. »

(Т. е. крайняя экзальтация. Сравни, например, А. Блока: «Нам в темные ночи легко умереть и в мертвые очи друг другу глядеть. » — «Русалка» 44 .)

26. М. А. Балакиреву 24 декабря 1860 года 45

«Ведением голосов займусь, начиная от 3-х голосов. когда я подумаю, что моя гармония имеет нечто общее с белибердой (очевидно, слова Балакирева), этого не должно быть, и довольно».

Визит к Щербаткину:

Врач (лечащий врач) на дом (на дачу).

Воронов 46 — встреча: положение дел в СК, о руководстве, о хоровых делах (пленум), о Ленинграде: консерватория и СК, о русских консерваториях — преобразование и др.

Абелян — пластинка Есенина. Тевосян — аннотация. Лебедев 47 с Абелян о его пластинке. Куржеямский — запись.

Звонить Ведерникову об этих делах.

Купить 20 штук тетрадей.

Починить окно в Москве.

Пластинки подарить священнику (подобрать их).

Письмо Непомнящему и пластинки.

Купить магнитофон и 20 кассет.

Генин – дома, поговорить с ним о его делах строго.

Позвать врачей к себе домой (Ильину и Угрюмову).

Нестеренко — взять пьесу Булгакова.

Винегрет. Патент Т. В. Болоненко 48

Свекла вареная — 2 штуки, мелко порезать.

2—3 мелких (небольших) соленых огурца, мелко порезать.

3 некрупных яблока — порезать.

Сладкий перец — 1 штука (крупный) или 2 мелких. Внутренность очистить от косточек, разрезать на 4 части и поре­зать мелко.

3 помидора (средних) мелко порезать.

Укроп — 1 пучок (мелко порезать), кинза — 1 пучок.

Получится большая миска смеси. Посолить (1/2 чайной ложки мелкой соли). Масло — 5 стол<овых> ложек раст<ительного> масла. Перемешать, поставить на холод и вкушать по мере надобности.

Список пластинок для Алика 49

«Царь Федор Иоаннович» (спектакль, сцены ) — 7.

Альбомы (по 4 пластинки) «Романсы и песни» — 2.

Хоровая музыка (Капелла Юрлова) — 1.

Поэма «Памяти Сергея Есенина» (Темирканов) — 2.

Нестеренко. «Романсы и песни» — 1.

«Курские песни» + «Пять хоров» (Кондрашин) — 1.

Нестеренко (Бернс) — 2.

Ведерников (Глинка, Мусоргский, Свиридов) – 1.

«Отчалившая Русь» (Образцова) — 1.

Блок (Образцова) — 3.

Серов («Музыка для камерного оркестра», «Снег идет», хоры) — 1.

«Маленький триптих», «Деревянная Русь», «Снег идет» (Рождественский) — 2.

«Альбом для детей» (В. Бунин) – 2.

Угорский («Партита» + «10 пьес»).

Пьявко («Деревянная Русь», «Отчалившая Русь») — 2.

Трио (Московское трио) — 2.

Трио (Пикайзен, Керер, Евграфов) — 1.

Заметки 1989 – 1993

Есть люди, перед которыми раскрывается душа, расцве­тает, точит чувство как источник. Подчас человек сам даже не знает, что у него в душе, чем полна она, и общение с цен­ным, хорошим, добрым человеком помогает твоей душе рас­крыться, расцвести. Вот это и есть любовь, ценнейшее чув­ство на свете, чувство Христа. Без него невозможна жизнь на земле. Человек иссыхает, погибает, каменеет.

Но есть люди, от природы сотворенные с каменной, безответной душой. Общение с ними, особенно длитель­ное, — гибель. Они обладают способностью запирать твою ду­шу на дьявольский замок, движимые либо прямым злом в его концентрации (таких озлобленных людей теперь множество), либо железным своим равнодушием и тупостью. Равнодуш­ные лишены всякого творческого начала. Более того, они гонят от себя любую мысль о созидании, о сотворении чего бы то ни было, даже самой маленькой малости. Они лишены какого-либо творческого чувства, лишены радости сотворе­ния. Их душа никогда не устремляется в этом направлении.

Хороший образ для железных людей: «Борона на морозе». Это пришло мне в голову лет 15 назад. Мы знаем, по крайней мере, двух железных людей: «Железный Феликс» и «Желез­ная Леди» из Англии.

О В есело ве

Его сочинения, на которые надо обратить внимание:

21 фортепианная пьеса на древнерусские темы (материал взят из книги Н. Д. Успенского). «Эти пьесы — мои любимые сочинения: «Набат» и «Молитва», что можно сказать боль­ше» (В. Веселов).

«Дороги под небом в веках» для баритона и фортепиано в четыре руки (четыре романса и большое число фортепиан­ных пьес). Судя по всему — очень интересное сочинение. Написано в сентябре-октябре 1988 года.

«Религия — выше всего» (В. Веселов).

Читал в газетах «Правда» и «Советская культура» 1 красочные описания концерта итальянских певцов и оркестра, ис­полнявших «Реквием» Верди. Каждый раз в свой приезд итальянцы привозят это произведение. Знают, что в Советском Союзе ничто так не любят, как пышные государственные похороны. Исполнение этого произведения всегда сопровож­дается шумным успехом, но в этот раз, судя по описаниям газет, произошло нечто невообразимое. Концерт задержали более чем на 1/2 часа. Публика смяла контроль, милицию и ворвалась в зал с оглушительным ревом. Милицейские чины получили травмы, несмотря на новые модные бронежилеты и прочие ухищрения охранной техники. Публика долго не могла успокоиться, концерт задержали на 40 минут.

Когда дирижер, названный в рецензиях несравненным, под­нял руки для того, чтобы начать исполнение произведения, раздался истошный вопль, на который зал отреагировал гро­мовым хохотом и т. д. Наконец произведение было начато и благополучно окончено, после чего исполнители и сцена бы­ли завалены цветами. Овации были бесконечными. Из убыт­ков в рецензии отмечались: разрушенные перила, которыми перекрывался вход в Большой зал, а также две сломанные но­ги — одна у милицейского чина, а вторая у фотографа, который полез было вперед, желая схватить живописный кадр.

У корреспондента «Советской культуры» хватило рассу­дительности написать об этом с соответствующей долей иро­нии. Но солидная «Правда» отнеслась к делу очень серьезно, упомянув, что «Реквием» был написан на смерть Мадзини, и приплетя заодно сюда имя бессмертного автора «Севильскоо цирюльника» Бомарше.

Я же подумал: любят у нас красивую жизнь, любят ино­странцев, любят пышные государственные похороны, и вспомнил март 1953 года. Там дело не ограничилось парой сломанных ног.

Солнечный хлеб 2

Духовный стих XVII века

Ой, вы, люди русские,

Все люди Божии!

Сиры странники, калики

Побредем, пойдем мы

Тропушкой тернистою

Пресвятой Богородице!

Мы попросим, мы помолим

Хлеба того Солнечного, что

У ясна месяца в Чаше

Как во той ли Семизвездной

чаше во Серебряной. (Медведица)

Мы накормим… …

Русь нашу Матушку,

Чтоб не ела она хлеба того каменна,

Хлеба каменна окаянного,

Не погибла чтоб от руки

Дьявола нечистого,

От слуги его —

Проклятого Антихриста.

Записано со слов гусляра-сказителя А. Котомкина.

Помните, у Гоголя унтер-офицерскую вдову, которая сама себя высекла, — «так отлепартовали, три дни сидеть не могла. Так вот, нас хотят уверить, что весь наш народ русский так же сам себя высек и 50—60 миллионов жертв — это все только исключительно его собственная вина, следствие его темноты, дурного склада характера, а те, кто держал и дер­жит в своих руках власть в государстве, специально создан­ные для этих убийств карательные органы и те, кто их дея­тельность направлял и курировал — совершенно ни при чем. И эта ложь бубнится в уши все последние годы наследни­ками тех, чьих рук это дело.

О Блоке, Есенине, Клюеве

Русские поэты, восторженные, пылкие романтики, горячо приветствовавшие революцию, погибли одними из первых (Блок, Есенин, Клюев), — тот, кто принял революцию, «бро­сился в ее многопенный вал». Власть с недоумением глядела на них — на Блока, написавшего «Двенадцать» о привлечении в революцию наиболее ненавистного переворотчикам Хрис­та. Блок, Клюев, Есенин — первыми из поэтов пошли навстре­чу революционерам и первыми же погибли от их рук. Именно они первыми нашли гибель, абсолютно не поняв, что после «многопенного вала» суматохи и беспорядков Гражданской войны у Власти, неожиданно для многих и многих, оказалась твердо организованная интернациональная Партия. <. > Все, привлекаемые к Партии, были организованы по принципу се­мейственного Бандитизма. <. > Здесь каждый отвечал голо­вой, и все были соединены кровной круговой порукой. Унич­тожение царской семьи было не только личным подарком <. > Ленину, отомстившему за смерть брата, но и способом сплочения людей, совершивших поистине гнусное дело, ко­торым некуда было отступать. Такого же рода местью за брата, расстрелянного при Сталине <далее неразборчиво. — А. Б>

Союз композиторов — не просто общественная организа­ция. За сорок три года своего существования он превратился в великолепно организованное тоталитарное Государство со своей администрацией, огромнейшими деньгами (десятками миллионов ежегодных расходов), связями с правящей верхушкой, связями с зарубежными деятелями, которые держат в руках всемирную музыкальную индустрию, кон­цертную жизнь, образование.

Х<ренников> — совсем не демонический злодей, <. > сметливый, ловкий, угодливый, ненавидящий всех, обманы­вающий всех и прежде всего виртуозно водящий за нос госу­дарственных воротил. Их он обманывал с каким-то даже тайным сладострастием. Скоплено целое состояние. Он со­здал целую сеть власти, совершенно несокрушимую, ибо в нее входят многие и многие композиторы, участвующие в дележе этих громадных денег и тем обязанные поддерживать существующий порядок вещей.

Есть один выход из положения. Организацию необходи­мо распустить. В нее приняты люди, имеющие отношение к музыке лишь как к профессии, как к «бизнесу» и не имею­щие отношения к музыке как искусству. Печать Союза необ­ходимо закрыть, реформировать, изъять ее из рук людей, со­вершенно себя дискредитировавших, бесчестных, помогаю­щих погублению нашей культуры, особенно русской.

В республиках, руководимых в значительной степени чувством беспокойства за судьбу своей культуры (да и само­го существования нации), дело обстоит по-иному, и, мне ка­жется, лучше. Происходят сложнейшие процессы духовного и политического характера, о которых я не берусь сейчас рассуждать, имея в виду их сложность и разнообразие.

Многие чувства здесь — здоровые, хотя часто доходят до болезненных и опасных проявлений. [Все это следствие страшного владычества.]

Но в России положение исключительно сложное. <. >

Необходима организация «Общества защиты русских ху­дожественных ценностей» или «русской культуры». Подоб­ное общество должно обладать большими полномочиями. Деятельность его должна носить ярко выраженный актив­ный характер. Под эгидой «Общества охраны памятников» происходит систематическое разрушение русской культуры, фактически санкционированное государством.

В наше время Россия духовно опускается еще на один порог преисподней. Культура ее уже невосстановима. Она уже не нужна большинству населения. Так называемый «культур­ный» слой населения в РСФСР (особенно в больших горо­дах) не состоит или состоит в малой степени из представите­лей коренного населения страны. Это <. > общество, глубо­ко враждебное русской нации, русской культуре, русской ис­тории [и искусству].

Этот культурный слой не может двигать далее культуру вперед, т. к. у него нет контакта с фундаментом жизни, нет контакта с землей, рождающей все, в том числе и культур­ный фонд. Нет Гения Беспочвенного. Вот причина «войны» против почвенников.

Психология «недохваленного»: злобное, брюзгливое, су­хое отношение ко всем (Хренников, как ни странно — Б. Чайковский, Эшпай), но, например, не Н. Я. Мясковский, кого хвалили мало и умеренно. Будучи по натуре не злым, любя, например, Прокофьева (а Прокофьев никого не любил), Мясковский был воспитан в суровой, честной среде. А в 20-е годы нес, как и Щербачев, факел русской музыки.

С. Прокофьев никогда почти не хвалил серьезно никого. Стравинского, который ранее его «вышел на показ» в Пари­же и имел бешеный успех, он хвалил с большими оговорками, стараясь «в общем» признать его, отвергая каждый раз в частности. Стравинский был в гостях у Дебюсси (большая честь по французским обычаям), признан вождем новой му­зыки. Позднее «Шестерка» организовалась под знаком его (Стравинского) музыкальных идей (хотя там был и свой предтеча — «хромоногий декадент» Сати). Но Прокофьев был уже «вторым Русским». Это слишком уж много для стра­ны, имеющей свои музыкальные традиции, как Франция.

Достававшаяся Прокофьеву «вторичная похвала», вто­ричный «восторг», уже не такой пылкий, лишили его воз­можности конкурировать с «западной музыкальной модой». Его поддерживал, в сущности, лишь Дягилев, а после его кончины Прокофьев мог войти лишь в ряд композиторов «Парижской школы», иностранцев по рождению: Мартину, Беркович и т. д. Он, в сущности, и был несомненно лучшим из них.

Наиболее последовательный и полноценный среди них — Мессиан. Но также и Дютийе, и Лесюр — лучшие из их на­циональной школы «Молодая Франция» с опорой на тради­ции и католицизм.

Вернувшись в сталинскую Россию <. >, лишенный под­поры, он и здесь оказался несколько иностранцем. Его русскость была слишком «бутафорской», «плакатно-национальной», религиозный колорит совершенно внешний, да и вся его «русскость» — внешняя, театрально-костюмная.

Здесь уже сформировался новый гений, выразитель на­строений «советской» интеллигенции — <. >, с тайной нена­вистью (а иногда и явной) к России и презрением к ее наро­ду. За Русскую бутафорщину Прокофьев и награждался, и премировался: «Русская увертюра», обработки русских пе­сен, «Иван Грозный», «Александр Невский» — талантливая бутафория музыкальная.

Слушал музыку Прокофьева 3

1-й фортепианный концерт. Трудно представить что-либо более скучное, школьное (ганонное), пустопорожнее, сухое. Какая-то фанерная, механическая душа без объема, без воз­духа, без малейшего душевного движения. Какой-то мальчик в интеллигентных «порточках», сухой, механический, избалованный, человечек из папье-маше.

Бо-о-ольшая противоположность «Петрушке»! Тот и злит­ся, и кричит, и негодует, и тоскует, а умирает совсем как че­ловек: «испускает дух», последнее дыхание и «бубен падает из рук» 4 . Чувства же у Прокофьева — ничтожно мелкие.

Праздник в деревне Сонцовке — 100 лет со дня рождения великого композитора С. С. Прокофьева. Установлен в селе памятник — плоская, фанерная, сухая фигура (очень похожая на композитора-пианиста), дегенеративное лицо, ниче­го не выражающее. На памятнике — приличествующая над­пись (сын бывшего управляющего имением). Слова дежур­ного диктора: «великие произведения», «оказал влияние на всю музыку XX века». После этого оркестр (где — непонятно) играет нечто совершенно невразумительное, какая-то сухая жвачка (несколько тактов). Голос диктора: «В заключение состоялся музыкальный праздник». Разодетые жители под ба­ян водят хоровод и поют разные песни. Каменный Прокофь­ев, наподобие скифской бабы в степи, присутствует при сем со своей жабьей физиономией.

Зачем все это, кто это придумал? Я думаю, это дело везде­сущего Хренникова. <. > Тем более, заносчивый «музыкаль­ный скиф» поставил ему в 1938 году «тройку» на государст­венном экзамене по специальности.

Все это вместе взятое — капля из океана русской жизни теперешней. Нелепое, ненужное, никчемное дело. Зачем этот «идол» в деревне, где его музыка абсолютно не нужна, абсолютно не к месту? Чем это самонадеянное бездушие мо­жет тронуть душу несчастного, бесприютного, полуголодно­го русского человека?

«Упырь» — слово П. П. Вальдгарта.

Соллертинский как-то (во время войны) на мой вопрос — кто ему более нравится: Стравинский или Прокофьев (их музыка), ответил в своем несколько адвокатском стиле (отец Ивана Ивановича был юристом, председателем Харьковской судебной палаты, впоследствии — сенатор): «Стравин­ский по сравнению с Прокофьевым — то же, что Бетховен по сравнению с Мойшелесом 5 ». За словом в карман не лазил. Но сказать примерно: все же музыка Прокофьева как-то не особенно богата содержанием (музыкальным), бедна чувст­вами. Но в таланте ему не откажешь.

Дело не в неурядицах музыкальной жизни, не в борьбе направлений или в их идиллическом сосуществовании. Дело в том, что русская жизнь потеряла путь, направление своего движения. Разрыв между музыкой прошлой, между музыкой народной и музыкой современной усугубился до чрезвычайности. Русская жизнь, и в высоком своем смысле, и в быто­вом, проходила соответственно с заповедями Христианского учения. Русский народ, лишенный веры, обратился в раба, имеет рабскую психологию. Он потерял высокую цель — смысл своего существования. Как он обретет его?

Бездушная музыка Прокофьева, Стравинского – это му­зыка, потерявшая Христианский смысл, идею. Возврат к язычеству, человеческим жертвоприношениям одинаково характерен для Стравинского и Шенберга (но не для Хиндемита, не для Р. Штрауса, Орфа, Пфицнера).

«Весна священная». Это, конечно, открытие изумитель­ное. (Продолжил «Снегурочку» Корсакова в смысле панте­изма, стихийности, природности, инстинктивности.) Вы­шла из «Снегурочки», ее естественное продолжение на пути замены Христианства пантеизмом, стихийностью, язычест­вом, человеческим жертвоприношением. Прокофьевская «Скифская сюита» — это уже под влиянием. И Шенберг в опере «Моисей и Аарон» тоже подражал Стравинскому (в танцах!), но музыкально бледно, хило, безынтонационно, <. >, без библейского масштаба, который, вообще говоря, никому как-то не удалось передать, даже Рембрандту (все же здесь мягкость Христианства). Нет неумолимой, всеобъем­лющей жестокости, той, которая — не черта характера того или иного, а входит как главное в сам религиозный характер народа.

Жестокость же язычества — это беззлобное, даже, напри­мер, каннибализм. Здесь нет всеобъемлющей злобы, а — гедо­низм, удовольствие, ощущение сладости человеческого мяса и тому подобные ужасы, не так, однако, опасные для миро­вой жизни, ибо не стремятся к всемирному торжеству (разве что стихийно) и не так деятельны.

Концерты С. Прокофьева — виртуозная музыка, пустая, малосодержательная в тематизме, скучная. Трючки все уста­рели, какие-то обрывки, лохмотья музыкальной ткани. Су­хость души, механичность. Это совершенно невозможно сравнить с концертами Рахманинова, не говорю уже Шопена, Шумана — более сильными и благородными по чувствам, более захватывающими по мелодическому напору, более яр­кими по материалу. Прокофьев весь как-то высох. Куски из «Александра Невского» = слабо, немощно, стилизовано. Фанера.

Безмелодизм Шенберга вышел из желания «противо­стать» Христианской музыке последних 2000 лет, из жажды ее уничтожения, уничтожения всего этого мира, всей Хрис­тианской цивилизации. Эта мысль давно стала общеприня­той в определенных научных <. > кругах. И мне ее неодно­кратно приходилось слышать в разговорах, при встречах с «научными» людьми, которые открыто об этом говорят, как о деле естественном, решенном, уже совершающемся.

Молодое поколение

Всевозможные пропагандисты американизма, прелестей и свобод рассеялись в Москве и Ленинграде по всем клубам, по всем домам культуры. Эта сфера деятельности находится целиком в руках теневых дельцов, а идейно руководится «прогрессистами»-русофобами, составляющими громадную корпорацию, «работающую» среди молодежи в больших и малых учебных заведениях, школах, техникумах, универси­тетах и т. д. Среди молодого поколения ведь «не прогрессивных» нет вовсе [это невозможно; «консерватора» затравят, доведут до смерти]. Все поголовно — сторонники «прогрес­са», разве что робкие, скромные, забитые члены каких-либо краеведческих групп или интересующиеся. Если ты инте­ресуешься живописью, надо следовать образцам антиискусства. За «это» платят!

По TV какой-то толмач своим кошмарным русским язы­ком пересказывал шекспировского «Гамлета». Что может быть пошлее и чудовищнее? Зачем делать такие передачи? После чего актер, играющий Гамлета, произносит два моно­лога в новом переводе (весьма так себе). Например: «Вос­стать! Вооружиться!» Бессмыслица. Сначала надо воору­житься, а потом уж восставать!

Журнал «Наш современник» 1990 года

№ 5 стр. 124—134 Ник. Федь «Послание другу» 6 .

стр. 144—179 Иван Солоневич «Дух народа» (очень и очень интересная, глубокая статья) 7 .

№ 6 стр. 162—178 Мих. Лобанов «В сраженьи и любви» 8 ,

стр. 127—156 Мих. Агурский, Вад. Кожинов «Ближне­восточный конфликт» и т. д. 9 .

стр. 155—158 «Не хлебом единым» 10 .

№ 7 стр. 139—187 К. Леонтьев «Русская мысль» (исключи­тельно интересно).

статьи Т. Глушковой 11 и др.

№№ 8—9 Дм. Жуков. «Б. Савинков и В. Ропшин» 12 . Очень и очень интересно.

№ 11 стр. 148—157 «Интернационализм сам по себе» 13 .

стр. 165 Бикерман 14 .

стр. 177—190 Ив. Бунин «Воспоминания» 15 .

№ 12 стр. 167 П. Чусовитин (скульптор) «Пиршество духа» 16 .

Заведомо, заранее объявляются людьми — «сверхчелове­ками». При содействии мощнейших средств массовой ин­формации внедряются в сознание миллиардов людей «из­бранные» имена, олицетворяющие духовную жизнь челове­чества. Если раньше таковое происходило во многом сти­хийно, медленно, путем проверки временем и жизнью, то ныне это «по команде» делается за короткий срок. Месяца­ми, годами ежедневно в головы масс вбиваются эти имена «деятелей» самых разных областей жизни, подчас совершен­но ничтожных зауряд-художников, зауряд-политиков, чудо­вищных палачей, изображаемых благодетелями жизни, свя­тыми и т. д.

2) Л . В. Полякова.

4) Шостакович (ранний, не поздний).

Вечером с 10 до 1/2 двенадцатого смотрел по TV кинокар­тину (название не знаю) режиссера Балаяна с участием Л. Гурченко, О.Табакова и т.д. 18 Все сдуто из зарубежного кинопродукта, больше всего — итальянского. Непонятно, где происходит действие. Все чужое, чужая музыка. Совер­шенно нет признака русской жизни, ибо режиссеры – ино­национальные, живущие в России (в их руках все кинопро­изводство), чувствуют себя в ней на чужбине.

Эстетика, мотивировка поступков заимствованы из чужого искусства. Русские герои, «русские человеки» — «беспутные», без пути, без цели в жизни, чахлые, вялые, анемичные, с не­здоровой полнотой лица и нездоровым цветом кожи, как у Та­бакова — одного из героев «Современника», зачинателей «но­вого» этапа искусства театра и кино. Их «новые» герои ныне переживают свою «зрелость», полный крах своего поколения, о котором кричали (лжецы!), что это начало нового расцвета, освобождения от дурных догм и пр. От догм (ужасных!), слава Богу, вроде свободны, но страшный тупик — налицо.

Другие кричали (тогда, в конце 50-х годов) — «Плесень»! 19 И эти оказались правы. Грибная прель с гадким запахом, что-то невыразимо грязное, «общепароходное». «Общечело­веческие» ценности что-то сильно смахивают на «общепароходную» зубную щетку, которой пользуются все пассажиры. Жуткое впечатление, а искусства — ноль. На редкость тяжелое впечатление.

Все убытки и протори в области искусства списаны на Сталина и Жданова, на Государство. Но дело [во много] в миллион раз сложнее. Государство давало лишь сигнал к ата­ке: «Можно травить! Ату их!» Травлю же и все злодейства по истреблению культуры творила, главным образом, сама творческая среда, критики-философы, хранители марксист­ских заветов, окололитературные, околомузыкальные, око­лохудожественные деятели и т. д. Вот эти «полуобразован­ные» держат в своих руках всю художественную, всю интел­лектуальную жизнь, всю культуру и, что самое страшное, всю машину ежедневного, ежечасного воздействия на совершен­но беззащитные головы подданных, обитателей государства. Нет ничего, что можно было бы противопоставить ежедневно­му присутствию в каждой семье, в каждом доме всех этих про­пагандистов, использующих эту пропагандную машину для ломки, оболванивания человека, для систематического вну­шения ему чувства полного своего ничтожества, невежества, тупости, извечной бездарности России и нашего народа.

Можно подумать, что это не Россия была почти тысячу лет хранителем высочайших религиозных истин, дала миру великую литературу, музыку, живопись, театр, дала гениаль­ную философскую мысль, непосредственно вышедшую из Евангельского вероучения, не Россия создала великое госу­дарство [крупнейшее, величайшее на земле], подданные ко­торого. <фраза не завершена, — А. Б.>.

Критицизм Русской философской мысли исходил из Хри­стианского вероучения, из Идеала недо<сти>жимого Христа, и только этим объясняется критицизм литературы русской, творившей в сознании недосягаемого величия Божества.

Два письма-отклика на концерт из моих сочинений, про­веденный (редкостно!) Светлановым лет пять назад в БЗК, трансляция по TV 24 апреля 20 .

Замечательный, глубокий в своем постоянстве (потому что честный) Р. С. Леденев. Это письмо надо бы сохранить, что нелегко, если не сказать невозможно, в том хаосе, в ко­тором я живу. Дома — нет, угла для работы нет, времени нет — оно уходит на заботы о себе: подметание квартиры, мытье посуды (целый день изнурительная работа, к тому же пор­тятся от воды руки, шелушится кожа, болят суставы и пр.), уборка постели, застилание ее, делаю я это скверно, никак не могу научиться, наблюдение за отоплением, поддержание в доме приемлемой температуры, открывание окон, что свя­зано с вечными простудами. Старичок на самообслужива­нии. Теперь и вовсе — негде жить. В городе — нельзя, врачи очень категоричны. А жить — негде. Ни работницы по дому, ее работу частично выполняю я и главную: приготовление обеда (и я хожу на рынок), стирка мелкого белья и одежды, которая вся уже порвалась (пальто демисезонное стыдно но­сить уже) и пр.

Нет никакой помощи по делу. Многое теряю, взаимоот­ношения все нарушены. Нет помощника, нет секретаря (а он нужен позарез). Жизнь поддерживать в этих условиях не­возможно. <. >

Крупные композиторы русского модерна, несмотря на свою огромную талантливость, фантазию, слух, артис­тизм, — всё же духовные недомерки. Избалованные артисти­ческим успехом, поклонением среды, они прожили, в сущ­ности, счастливую и, можно сказать, относительно беззабот­ную (малозаботную) жизнь. Не в обиду им говорю это.

Первый год обучения

Жил я в общежитии 1-го техникума (впоследствии им. Мусоргского) в большой (ужасной) комнате на 15—20 кроватей. По вечерам все собирались: кто приходил с рабо­ты из фойе кинотеатров, из ресторанов, пивных (реже!), где подхалтуривали, так как на стипендию 30 рублей существо­вать было трудно, почти невозможно. Приходил и я после занятий в свободных классах, где разрешалось студентам играть до 10 часов вечера. Начинались разговоры, толки про разные случаи, анекдоты — невинного, в «гражданском» смысле, характера, но иногда и с эротическим «перцем». Рассказывалось и содержание нового кинофильма, и быто­вые дела, и остроты.

После своего прихода я быстро раздевался и ложился (хо­тя сразу уснуть, конечно, было невозможно), стараясь не вникать в ерунду и сохранить некоторые впечатления от найденных звуковых сочетаний (искалась «свежесть», ее мы ценили более всего, на конструкцию обращали внимание меньше). Некоторые закусывали, ужинали — хлеб, стакан го­рячего чая с сахаром (ужин!). У меня же никогда почти не ос­тавалось на вечер еды, и голод был крайне неприятен, хотя я и привык к нему.

Скрипач Олег Гороховцев — русский, из Новороссийска, сын врача, длинный, нескладный и совершенно неспособ­ный к музыке, бездарный человек, обязательно после моего прихода должен был громко, для всех присутствующих, вы­сказать сентенцию: «Таких композиторов, как Свиридов, — не было, нет, не будет (тут была пауза). и не надо!» — закан­чивал он со смехом. Это повторялось едва ли не (ежедневно) ежевечерне и не вызывало, кроме, кажется, первого раза, никакой реакции. Но Олег Гороховцев не уставал долбить мне эту тираду. Я ни разу ничем ему не ответил. В первый раз это меня немного рассмешило и обидело, но, привыкнув, я стал думать: зачем он это говорит без конца? Что за удоволь­ствие смеяться над тем, что человек учится сочинять музы­ку? Но смеялись над этим все мои «товарищи», некоторые ядовито, иные просто презрительно относились именно ко мне (я был единственным в общежитии, кто учился на ком­позиторском отделении). Им, очевидно, думалось, что в их среде (русской по преимуществу) невозможно появление ге­ния, а они понимали, что композитор — это гений, ведь они знали имена Баха, Чайковского и т. д. Понимали, что хоро­ший скрипач, пианист и т. д. может получиться из них, но композитор современный вообще как бы не может возник­нуть. Удивительные люди!

Правда, тогда не было внимания к этому виду деятельно­сти: Рахманинов был за границей, да к тому же еще запрещался, хотя он был уже классиком. Он как-то сразу им стал. Прокофьев тоже был зарубежный русский. Мясковский и Щербачев не смогли прославиться. Им было невозможно это сделать по ряду причин:

принадлежность к чуждому социальному слою;

отвержение всего русского.

По этой причине и Глазунов третировался, а потому сбе­жал. Шостакович же еще не прославился широко, хотя ему была открыта поистине «зеленая улица». Первое дело, разу­меется, по его таланту, второе, и немаловажное дело, — его фамилия, звучащая не по-русски. <. >

О Зощенко

Шостакович говорил мне, что он не производил на него впечатление особо умного человека. Я, разумеется, ничего об этом не могу сказать — знал его мало. Но однажды провел с ним вдвоем за разговором часов пять-шесть в гостях у Му­зы Павловой, которая деликатно оставляла нас наедине для беседы. И он рассказал мне много интересного, о чем я не имел понятия. Например, о расстреле Гумилева (об этом же говорил мне раньше и Вл. Вл. Щербачев), о смерти Маяков­ского, как Полонская пришла на репетицию в Х<удожественный> Т<еатр>, никому ничего не говоря, а потом с ней случилась истерика и она рассказала о том, что поэт застре­лился, и началась суматоха. (Об этом же говорила мне и Л. Брик, когда я был у нее в гостях, тоже вдвоем с Музой, и кроме Катаняна больше никого не было. Рассказывая о смерти В<ладимира> В<ладимировича>, Брик — плакала. Это меня поразило, т. к., очевидно, она много говорила на эту тему. Это не производило впечатление игры. Впрочем, Бог ее знает.)

Говорил Зощенко еще много о Горьком, о своих коллегах. Романистов Толстого, Федина, других называл откровенно «эпигоны». Он произносил это слово: «эпигхоны». Буква «г» звучала мягко, как «х», это я помню до сих пор. Рассказывал он, как познакомился с юным Д. Шостаковичем на «вече­рах» у (хирурга, кажется) Грекова, где собирался небольшой салон русской интеллигенции, национально, впрочем, разношерстной. Жена Б. Кустодиева была полькой (полячкой), очевидно, это служило мотивом семейного сближения с семьей Шостаковичей. Польское начало было заметно в Д<митрии> Д<митриевиче>, но менее заметно внешне в его сестрах. Они были обе несколько курбастые, брусковидные — в породу Кокоулиных, как Оля и Ирочка. А у Д<митрия> Д<митриевича> было прирожденное изящество поля­ка, тонкость черт лица, легкость в походке и т. д.

Встретил я как-то Зощенко на Садовой улице около Нев­ского в Новогодний день, уже после всех передряг литера­турных и музыкальных, которые быстро следовали друг за другом. Страшнейшее, гнуснейшее время, опаснейшее, мрачное, когда процветали только отъявленные палачи и не­годяи типа <. > и таких же литературных «бонз», в них не было недостатка.

Год от года перед смертью Сталина становилось все хуже, все страшнее и мрачнее. Шпиками была буквально наводне­на вся жизнь. Общение было возможно самое пустяковое, и говорить о чем-либо было невозможно, из всего могли «сшить дело». Зощенко я встретил на улице, гулял с О. Добрым (он был, как говорили, стукачом). Я пригласил М<ихаила> М<ихайловича> в пивную, зная, что он любит пиво. Мы зашли, но он пить отказался, а я выпил кружку и, выйдя на улицу, распрощался с ним. Он, бедняга, говорил и о том, что Сталин не понял его рассказа про обезьяну, который предназначался для детей, и все пытался как-то ему это пе­редать (с его слов). Видно было, что этим он просто «забо­лел». (Потом Д<митрий> Д<митриевич> рассказывал, что он ему тоже говорил про это «недоразумение».)

Безумно было его жалко, но я, по молодости, не так пред­ставлял себе его травлю — старого уже человека, к тому же еще писателя, т. е. связанного со «словом», что было самым контролируемым видом деятельности. Придирались ко все­му. Например, песня на слова А. Исаакяна называлась у ме­ня «Страдания». Песню запретили печатать, потом поправи­ли на «Страдания любви». Дело доходило до нелепостей.

Мое положение было тоже ужасным. Я остался без денег, все сочинения из издательства вернули, в том числе Трио, только получившее Сталинскую премию 1-й степени. Жил я только на театральные заказы, писал музыку к спектаклям. Масса дрянных авторов! Вирта, В. Соловьев <. >, Герман (чекист) процветали тогда и прочие в этом же духе. Жуткое, безысходное было время.

У Зощенко-писателя (его я очень любил, у меня были почти все его книги, в том числе одну толстую он преподнес мне с трогательной надписью)...<фраза не завершена. — А. Б.> Помню, я зашел к нему за книгой домой, меня пора­зила бедность обстановки, железная кровать с суконным одеялом. Но это мне понравилось. Сам я тоже жил бедно и деньгам, а особенно роскоши, не придавал значения. Все книги я растерял в житейских своих неурядицах, но — Бог с ними, никогда об этом не жалел. То, о чем я в них прочел, я хорошо держал в памяти — этого было достаточно.

Недостаток у Зощенко был в его отвратительном, на мой взгляд, отношении к религии и, особенно, к священникам. Он издевался над ними с удивительным постоянством, и, я бы сказал, что талант писателя здесь не проявлялся. Это бы­ло тупо, гадко, цинично. А главное ведь — эти несчастные попы сотнями тысяч уничтожались вместе с семьями. Отку­да у русского писателя эдакая мерзостная кровожадность. Увы, она была свойственна писателю. Он как-то слишком прямолинейно «осоветился». Писал о «беломорканальской» перестройке сознания и пр. Это делали многие. Многие и ездили на Беломорканал, в том числе и мой педагог Д<митрий> Д<митриевич>, который мне рассказывал, что исхло­потал у Вышинского (поляка) амнистию для какого-то мужика-заключенного. И это, наверное, было правдой.

Конечно, обо всем ужасе ГУЛАГа трудно было догады­ваться, хотя о лагерях знали люди старшего поколения, на­пример, Крандиевская. Она мне говорила: «Лучшие люди России в лагерях. » Но молодые поколения это мало задева­ло, о многом даже и не догадывались, хотя аресты случались то тут, то там.

Как подумаешь об этом — ужас, да и только. Причина всех современных кошмаров — в этом большом кошмаре, ко­торый начался очень давно. Тут виноватых — бездна. От вдохновителей: Рылеевых, Белинских, Добролюбовых — до профессиональных палачей, которых были миллионы. И сре­ди них множество именно русских, но не только их. Тут — Интернационал.

Человек, с детства воспитанный на книгах Священного Писания, вживается в величие мира. Он знает, понимает, что в мире есть великое, торжественное и страшное, ибо страх перед Богом помогает человеку возвыситься. Человек, знающий, что Господь — истинный властелин Мира, Жизни и Смерти, с по­дозрением относится к самозваным посягателям на величие.

Таким человеком не так легко управлять, он имеет в душе крепость Веры.

Хоровое пение (русское православное)

Русское православное пение — было пением от души, от сердца, часто без нот, со слуха, как бы непосредственным об­щением с Богом, обращением к Нему. Пение же католичес­кое — пение по книжке, смотря в нотную тетрадь (книгу), как бы читая, излагая людям книжную премудрость в каче­стве, что ли, посредника, не от себя.

Ныне этот второй тип музицирования, принятый в кир­хах, костелах, храмах Европы, перекочевывает к нам — людям невежественным, необразованным, некультурным, невоспи­танным, провинциальным, захолустным, диким и пр., и пр.

Детский альбом 21

Это сочинение написано в то время, когда родился мой младший сын.

Дух Ребенка как бы в утробе матери, еще совершенно не знающего мира, не видевшего, не слышавшего ничего, еще не испустившего своего первого крика, который обозначает его Прикосновение к жизни, его первую и самую правильную реак­цию на предстоящую жизнь. Он плачет, ему будет здесь плохо.

Об акмеизме

Это течение — чисто литературное (внутрилитературного происхождения). Оно не имеет глубокого жизненного корня, не привносит в искусство нового жизненного элемента, а такой был у футуристов: разрушение Христианства, христианского миросозерцания и христианского мира вообще. <. > Акмеизм

во всем — вторичен, а его эпигоны третьеразрядны. <. >

Звонить в ВААП, чтобы выяснить некоторые вопросы (их — 3), связанные с Францией и Америкой (издания, охра­на прав, компакт-диски и т. д.).

Разговор с М. В. Данелия. Малоприятный потому, <что> нагловатый и пренебрежительный.

Все это учреждение покрыто сетью сотрудников, работа­ющих в интересах (небольшого) некоторого числа авторов, активно пропагандируемых, рекомендуемых, расхваливаемых и насаждаемых за рубежом. Эта сеть подкармливается за счет рекламируемых.

Имя иных, в том числе и хороших, авторов обречено тени и забвению. О них как бы и нет речи, считается «моветонным» говорить в хорошем, «заграничном» обществе. Все эти дельцы и делицы — родня авторов или состоящие в услужении.

Для беседы по ТV

О том, что, возможно, нашему времени не нужен крупный художественный талант. Во всяком случае, крупных художе­ственных созданий как-то не видно и не слышно. Возможно, однако, что они создаются. Бывают времена, когда место ху­дожника в катакомбах. Так уже бывало, истина жила в Рим­ских катакомбах и лишь потом распространилась в мире.

Однако теперь — расцвет, я бы сказал разгул, антихристи­анских тенденций. На поверхность творческой жизни всплы­вают совершенно сомнительные фигуры, и те, на ком уже пробы негде ставить, занимают главенствующее положение.

Особо сложное, запутанное положение в русской жизни. В России как раз царят антинациональные, антирусские тенденции или, как их называют, «русофобские». Выразите­лями национальных настроений России служат люди, напо­добие некоей m - m Боннэр. <. >

На эти темы мне говорить неинтересно, и вряд ли я могу сказать здесь что-либо такое, что вы не можете слышать.

В жизни русского общества огромное место занимала Книга. Я знаю это хорошо по своему жизненному опыту. Че­ловек всегда мог если и не побеседовать с Гоголем, Лермон­товым, Достоевским, то, во всяком случае, послушать их. Те­перь в дом каждого человека, в каждую семью пришел за­урядный, посредственный, подчас злобный человек (при­шел через TV , радио, через «бульварную» печать).

Об увлечении членов Союза композиторов православ­ным хоровым пением, многие из них — члены ВКП(б) и ак­тивные, притом. [Не все, конечно.] Причем не то чтобы ком­позитор написал церковный хор, ну два или три, так нет. Оперируют крупнокалиберными диаметрами: мессы, обед­ни, всенощные бдения, реквиемы, магнификаты и т. д., и т. п. (причем все это в десятках названий).

Министерство Культуры в свой покупной ценник за про­изведения вынуждено внести жанры «литургия», реквием, месса, магнификат, обедня, всенощная и т. д. Ничего, конеч­но, в этом как будто дурного нет, но все как-то уж слишком прагматично, деловито, «бизнесменно», торгово. Еврей Шнитке обратился, кажется, в католика, написал православ­ную службу — покаянную обедню почему-то на армянские слова 22 . Вот поди и разбери на Страшном суде — кто он был такой? Конечно, в наше сложнейшее время трудно опреде­лить: кто есть кто, кто какой нации, кто какой веры, кто мужчина, кто женщина, а кто и то и другое.

В 60-е годы

Шостакович был музыкальным аналогом так называемой эстрадной поэзии [Евтушенко и Вознесенского], получив­шей огромный резонанс в обществе. И совершенно не случайно, конечно, их плодотворное сотрудничество: 13-я симфония, «Казнь Степана Разина», лирические канцоны (Микеланджело Буонарроти в переводе Вознесенского).

Герой Зощенко

Зощенко — поэт Зиновьевско-Кировского Ленинграда. Это не только социальный герой (пролетарий), не только герой 20-х послереволюционных лет. Он еще и местный, типич­ный лишь (главным образом) для Ленинграда герой. Ведь именно Петроград-Ленинград остался почти без своего «коренного», что ли, населения. Сотни тысяч жителей в годы Владычества Троцкого и Зиновьева были: а) убиты (расстреляны); б) выселены (арестованы, сосланы в ла­геря); в) мобилизованы; г) бежали от страха, умерли от голода.

Зиновьев и его сатрапы — такие же <. > палачи – заселили город «своими». Произошла массовая депортация евреев с юга, из бывшей «черты оседлости», из Прибалтики, из Ри­ги, Киева, Одессы, Белорусских городов: Гомель, Витебск, Рогачев, станция Быхов, Шклов, Могилев, Бердичев и т. д.

Городские низы: пролетарии и люмпены, пригородное мещанство стали обитателями бывших барских, а ныне ком­мунальных квартир. Вот быт Зощенко. Это не Петербурж­цы-Петроградцы, это именно Ленинградцы, а еще вернее сказать — Зиновьевцы.

Идеал жизни: сытое paбствo

Негритянский раб — унижаемый нищий «Дядя Том» — это устарело.

Современный раб — сытый раб. Человек-механизм, чело­век-машина. Однако машина ухоженная, аккуратно смазы­ваемая, мытая, сытая и пр. — Недочеловек. Управляющий им «хозяин» наслаждается жизнью, имеет свое искусство — на­пример, балет, «Саломея» по-прежнему в большой моде и т. д.

В долгих беседах с Отаром Васильевичем 23 разговоры все чаще возвращались к проблеме религиозного отношения к миру, религиозного сознания. Постепенно этот вопрос ста­новился основным, кардинальным. Именно по этой линии точно разделялся мир, а не по социальной, национальной и иной. Искусство зашло в тупик, оно потеряло глубину, поте­ряло душу, потеряло смысл и значение, Божественное. Оно утратило и Человеческое, обратившись в Механическое, инстинктивно-животное, безмелодично-ритмическое, прими­тивное.

То же и поэзия. Например, поэзия. Бродского — только ритмическая, без мелодии, без гармонии. Цветаева, Ахмато­ва и их последователи сами уже производное, рационально-истерическое. Истерические страсти, одно самовыявление без любви, без ее примата.

Пушкин воспел любовь: и плотские утехи, и глубокие, трагические страсти. Он воспел свое чувство, воспел пред­меты своей любви. То же — Есенин, Блок. Но где у m - m Цве­таевой предметы ее страсти? Не говорю об Ахматовой — это что-то нечистое, плотски-развращенное.

Все это осталось в 1910—1917 годах.

Люди рождены были уже болезнью, гнилостностью несет от них. Истерические чувства Пастернака, Цветаевой, дортуарная поэзия Анненского. Что-то второразрядное во всех них. Очистительной грозы нет в них, как в Блоке, Есенине, Маяковском. Душный мир, спертый воздух, коридор жен­ской гимназии, со всюду ощутимым запахом туалетных комнат.

И у Бродского нет совсем свежести. Все залапанное, затроганное чужими руками, комиссионный магазин. «Каче­ственные», но ношеные вещи, ношеное белье, украшения с запахом чужой плоти, чужого тела, чужого пота. Нечистота во всем. Нет свежей женщины, свежего плода, яблока, све­жей ягоды. Что-то нечистое, уже бывшее в употреблении — всегда! Нет никакой свежести в языке, и это даже не язык, а всегда жаргон — местечковый, околонаучный, подмосковно-дачный.

То же и в музыке — несвежий музыкальный материал, как несвежее белье, неодухотворенный и измышленный.

6 февраля 1993 года

Сегодня в гостях у нас была Людмила Георгиевна Карачкина — старший научный сотрудник Института Теоретичес­кой Астрономии, работающая в Крымской обсерватории. Она наблюдает «малые планеты» и открыла несколько но­вых. Замечательно скромная, сердечная, умная, интелли­гентная женщина, с большим тактом и вкусом. С нею две до­чери — молоденькие девушки: Маша (музыкантша-пианистка) и Рената — скромные, воспитанные, целомудренные девочки. Отец их — математик, ученый.

Провинциальная русская интеллигенция, люди высокой пробы, черт возьми! Нет. Россию даром не возьмешь. От­крытым ею звездочкам присвоены имена Достоевского, Булгакова (Л. Г. Карачкина, между прочим, сказала, и меня поразила этим, что лучшее, сильнейшее произведение М. Булгакова — «Собачье сердце». Вот уж удивился я! Сколь­ко раз я говорил это знакомым и не припомню, чтобы кто разделил мое мнение), Пастернака и меня, многогрешного 24 .

Легко было вести с нею разговор. Речь простая, открытая, душевная. Слава Богу, что еще есть такие люди.

Из «Воспоминаний». Ленинградская консерватория

Кроме классов композиции...<фраза не завершена. — А. Б.>

Кафедра Кушнарева ослабела из-за ухода П. Б. Рязанова. Но не было худа без добра. Благодаря тому, что остался без педагога, познакомился с Д. Шостаковичем.

Фортепианный концерт. Имел большой успех, особенно на вечере в честь 75-летия Консерватории. Исторический концерт в Большом зале имени Рубинштейна (он превра­щался в концертный по особому случаю: юбилейный вечер Глазунова), Штейнберг, Шостакович, В. Давыдова, армянка певица, Тер-Гевондян, Кон. Полякин. Две части из Форте­пианного концерта имели большой успех у публики. Осо­бенно помню армянина, сидевшего впереди меня (Таямов?), страстного поклонника музыки Д<митрия> Д<митриевича>). Он не мог сдержать восторг даже во время исполнения музыки, прерывая ее восторгами и сильно мешая слушать. Но что творилось после того, как вторая и третья части мое­го концерта отзвучали, особенно когда я вышел на эстраду кланяться. Это была — буря. Ведь в зале сидели нынешние студенты, их многочисленная родня и друзья. Я был для них — свой, человек их поколения, с которым связывались все наши надежды, вся будущая жизнь. Восторгам и реву не было конца, особенно ввиду моего возраста. Я стеснялся ужасно, меня выталкивали на сцену, выводили вперед. Я кланялся и тихо-тихо говорил «спасибо», которое, конечно, никто не слышал из-за страшного шума, ведь в зале было много молодежи.

Через несколько дней в газете «Ленинградская правда» или «Вечерней» была заметка о концерте, где было следую­щее: «Присутствующие в зале устроили овацию молодому композитору Ю. Свиридову, Фортепианный концерт кото­рого исполнялся во 2-м отделении» 25 . Эти слова я читал на улице, по бедности я не выписывал газет, предпочитая зна­комиться с их содержанием. Газет было много, они наклеи­вались на досках прямо на улице, обычно на перекрестках. Эту фразу я читал раз десять, все не мог отойти от газеты, за­чарованный этими словами. Да не подумает читатель, что я был какой-то «непомерный честолюбец». Но жил в беднос­ти, человеком без дома, без угла, в общежитии, где большин­ство студентов глумливо относились к моим занятиям ком­позицией. (Увы! Это характерно для русских, пишу об этом с большим огорчением.) Вместо того, чтобы ободрить челове­ка, в котором пробудился творческий дар (пусть даже совсем малый, некрупный, небольшой, уж не говорю «великий»), окрылить его, наоборот, на каждом шагу я слышал унизи­тельные прозвища (гений, Чайковский и т.д.), <ощущал> сознательное и даже злобное пренебрежение, желание уще­мить в самых мелких житейских мелочах, унизить своего же товарища, такого же «русского нищего», как и они сами.

Хвала евреям, которые (кого я знал!) с интересом, с ува­жением, а подчас и с чувством гордости за «своего», говори­ли о тех, кто сочинял, стараясь поддержать в них дух созида­ния и внушить окружающим сознание серьезности дела, о котором идет речь. И это не значит, что речь шла о великом, нет! Но само это сочинительство инстинктивно расценива­лось как чудо, как некая «божественная отметина» на лбу человека, которой Господь метит своего избранника. У нас же, у русских, это вызывает чувство злобы: «ишь — захотел выде­литься!», выскочка и пр. За это — бьют, ненавидят. Все это я испытал с детства, занимаясь музыкой, которая считалась зазорным, никчемным делом в народе. Единственное, что их примиряет с этим — если они узнают, что такой человек за­рабатывает много денег. Но тут вступает в силу иной тип за­висти, к которой примешивается уже раболепие, лесть и т. д. Всего же лучше быть «средним».

Вчера по TV (5 мая 1991 г.) я видел и слышал передачу о маленьк<их> детях. Фильм сделан в Лен<ингра>де. <. > Детские замечания, ответы на вопросы, иногда весьма ка­верзные (что ни ответишь — будет нехорошо). Умело, ловко смонтированное противопоставление проявлений детской психики, умело, сознательно толкаемой к определенному типу высказывания. Одним из «козырей» был мальчик, ко­торый сказал: «Я не хочу выделяться, хочу быть средним». Но никто не сказал (как раньше их учили): «Хочу быть лет­чиком, космонавтом, инженером, вождем, генералом, писа­телем и пр. и пр.». Сознательная серая, серая масса, кого же упоминают дети: 1) Бог (абсолютно бессмысленно, но и это хорошо, пусть хоть западает в душу, что таковой Есть); 2) Ельцин. (Отвлекся в сторону.) Чушь — какая!

Вот почему я был счастлив тогда на улице, прочитав эти несколько слов о себе в маленькой газетной заметке. Бод­рость влилась в мои жилы, желание работать, делать свое, никому не вредя, никому не мешая делать то, что он находит нужным. Я понял, что музыку надо писать «от сердца», да и всегда так ее писал (даже прикладные работы, стараясь нахо­дить в них хоть какой-либо предмет для вдохновения. Без не­го музыка — неполна, не трогает души).

В Большом зале имени Рубинштейна играл Ефрем Цим­балист. Сентиментальный скрипач с толстым красным но­сом. Он был не так виртуозен, как Хейфец, но тон его игры был очень проникновенным. Скрипка у него — рыдала, и публика роняла слезы в Канцонетте из Концерта Чайков­ского. Этот тип — «русского скрипача еврея» (образца нача­ла века) совершенно исчез из жизни. Кол-Нидре, «Плач Из­раиля» и тому подобный репертуар совершенно презирается. Между тем, когда это хорошо играть (исполнить) — это тро­гает душу. Нынешние надутые, «величаво-сухие» мировые скрипачи — ужасная скука. <. >

Из консерваторских воспоминаний

Сонатный класс А. М.Штример 26 , классы аккомпане­мента, классы камерного пения М. Бихтера 27 (несколько уже академичного и засохшего) и, особенно, А. Б. Меровича (Адольфа Бернгардовича) 28 — Флакс, Апродов 29 , Грудина 30 .

Тетрадь 1989

Ремесло в любой области Сальери считает высшим даром.

О Бомарше: «Не думаю, он слишком был смешон для ре­месла такого» 1 .

Все на свете надо уметь делать. Ремеслом является всякое человеческое деяние. Это целая философия жизни, получив­шая в наше время огромное распространение во всем Запад­ном мире, особенно в искусстве. Отсюда миллионы, десятки миллионов людей художественного промысла. Всему можно научиться, если заниматься этим прилежно. И никаких осо­бых дарований, может быть, и не нужно.

Ссылка на статью «Белый коридор» Вл. Ходасевича 2 . Бе­седа его с управляющим культурной жизнью России после Окт<ябрьского> переворота О. Д. Бронштейн-Каменевой, сестрой Л. Д. Троцкого и супругой Л. Б. Каменева. Тогда ведь вся жизнь управлялась по семейному (семьями) («мафиози»).

Что такое «мафия»? Это семейный бандитизм.

Из статьи Слепнева

Музыка начала XX века, убывание духовного начала искус­ства, но поворот к национальному, кроме бывш<ей> России, уже захваченной и порабощенной. До Второй мировой войны.

Разгром Германской империи при активной помощи не­счастного русского народа, отдавшего (несчитанные) мил­лионы жизней за чужой интерес.

Преследование всякого национального начала в искусст­ве. Сведение музыки к школе Шенберга, унификация ее.

Однообразно <. > числовое, математически выверенное искусство.

Новый тип композитора-компьютера.

Воинственный эклектизм как основа искусства, совре­менная Рубинштейниада.

Музыка додекафонистов — это какая [-то] грязная, сорная трава [бурьян, чертополох], выросшая на развалинах вели­кой германской культуры.

На это больно смотреть, трагический упадок высокого духа, упадок от унижения.

30 июля 1989 г.

Сегодня днем слушал по радио лит<ературную> передачу из Лондона (не с начала), беседа англ<ийского> корреспон­дента (конечно же, <. > эмигранта) с какой-то женщиной из Сов<етского> Союза. Дама эта говорила очень возбужденно, очень напористо (агрессивно), тон — своего рода интелли­гентская вульгарность, нечто похожее, с одной стороны, на моск<овскую> лит<ературную> даму, а с другой стороны, на торговку с киевского Подола (типа Татьяны Рябовой, но культурней). Но тон. высокомерие. всезнайство. не опи­сать моим бледным пером.

Смысл беседы: лучшая литература (всех времен) создава­лась эмигрантами. Пушкин вообще с детства не знал русско­го языка, Гоголь «Мертв<ые> души» сочинял в Риме, что верно, Тургенев — весь в Европе (с моей точки зрения, даже и в ущерб творчеству, ибо не так глубоко вник в открытый им «нигилизм» и вообще по сути не понял грядущего, не ощу­тил его), конечно же, Герцен, Л. Толстой и т. д. . Англий­ские совр<еменные> писатели (классики, как она говорила, перечислив примерно пять фамилий, мне совсем незнако­мых) все живут вне Англии, в основном на берегах Средиземн<ого> моря (неплохие, кажется, места. ).

К чему все это? К тому, что лучшая литература — это со­здающаяся за рубежом: самая ценная, обогащающая рус­скую сокровищницу знанием Америки, Англии и т. д.: Аксе­нов, еще кто-то, живущие в Париже, Германии и т. д. <. >

Все это говорилось необыкновенно наглым тоном. В кон­це оказалось, что это была советская писательница Толстая, внучка Алексея Толстого, который считал себя «русским пи­сателем» и в таковом амплуа выступал всегда перед общест­вом (считая, напр<имер>, Шолохова — казаком, русским, но как бы областного масштаба), себя же подразумевая как представителя именно России. Такой человек был очень удобен, выгоден Сталину, который оказывал в нем внимание как бы целому русскому народу, представленному б<ывшим> графом (хотя и сомнительным), т. е. представителю высокого сословия б<ывшей> Русс<кой> империи.

Говорят, что писатель когда-то поучал своего старшего сына: «Бойся коммунистов, сионистов и педерастов! Ба-а-льшая сила!» Сын и принес ему — вышеупоминаемую внуч­ку. И в этом есть — возмездие.

Жизнь моя

Она уже довольно велика (для человеческих представлений) и насыщена многими событиями, в том числе и значитель­ными. Часть из них я еще не сознавал, некоторые воспри­нял уже как мыслящий человек и могу составить, в общем- то, о них свое представление. Большие события, как, на­пример, Мировая война, вполне могли быть предсказаны, о них много говорилось заранее, хотя не все прогнозы оправ­дались.

D - r S < akharov >. Атомный маньяк, эту свою манию он принес теперь в полит<ическую> деятельность. Никто не может мне доказать, что человек, сознательно посвятивший свою жизнь и отдавший весь свой ум, энергию, силы и зна­ния делу человекоистребления, создавший чудовищную бомбу, при испытании которой погибло около ста человек и, таким образом, d - r S < akharov > — их убийца (мне об этом известно от наших ученых, наблюдавших за испытанием оружия).

Теперь этот изверг становится учителем морали нашего несчастного народа, над которым глумятся уже три четверти века все, кому не лень: бесчисленные самозванцы, тупые, безграмотные вожди, ни один из которых не умел говорить по-русски. <. >

Мы лишились своей исторической столицы, которая ста­ла чужим для нас городом, где русские люди нужны только в качестве рабочей силы на заводах, в том числе (и особен­но) — на вредных производствах, в качестве прислуги в домах советской буржуазии. Вся обслуга, уборщицы, ассенизато­ры, водители мусорных машин, грузчики и т. д. Это трудные профессии — малооплачиваемые, обрекающие русского че­ловека на полуголодное существование, вынуждающие его вечно искать приработок, чтобы свести концы с концами и не помереть с голоду. <. >

Недостойно и нельзя супруге, жене парт<ийного> вождя хвастаться перед женой б<ывшего> Ам<ериканского> през<идента>, этой заезжей обшарпанной пигалицей, дра­гоценностями из ограбленных и разоренных Православных церквей. На этих ценностях — кровь сотен тысяч людей, уби­тых большевиками за веру православную, в том числе и от­цов Р<усской> П<равославной> Ц<еркви>, пастырей на­шего народа, который без веры, без идеи бредет по свету и с которым можно делать все, что угодно, ибо он утратил выс­ший смысл существования и обеспокоен лишь заботой о ку­ске хлеба. Это — великое унижение, в которое впал наш на­род, и пока он не возьмется за ум, не стряхнет с себя рабство и жирных пауков, присосавшихся к его телу, он останется униженным рабом и будет истреблен, что может произойти гораздо быстрее, чем мы думаем.

Пауки, присосавшиеся к телу народа, хорошо видны. Это — бездельные чиновники, бюрократы, спекулянты — ли­хие кооператоры, разный преступный элемент и т. д. Но сей­час на сцену жизни вышел новый тип пауков — это те, которые хотят сами захватить власть, так называемые «прорабы перестройки».

Это, мне кажется, самый страшный вид пауков. Они на­травливают народ, указывая на многие недостатки жизни, но сами являются наибольшей опасностью для народной жизни. Это зловещие фигуры: коммунисты-расстриги <. >, ученый <. > Сахаров (изобретатель водородной бом­бы), ловкие юристы-дельцы, «аблакаты с натянутой совес­тью», как их называли раньше, бесчестные журналисты и газетчики, в руки которых отдана руководителями Пере­стройки почти вся Советская печать: газеты, журналы, TV и Радио. Эта печать ведет активную противорусскую кампа­нию. Демонстративно, все как один, клянясь в верности Г<орбачеву>, они очерняют наш народ, унижают его куль­туру и тем самым его достоинство, подрывают его веру в свои силы.

Слов нет — на Русских людях лежит большая вина за ужа­сы прошедшего времени. Особенная же вина лежит на рус­ской интеллигенции, чьи заблуждения в значительной сте­пени способствовали. Много Русских людей было и в чис­ле опричников, служило в карательных органах и обагрило свои руки кровью, [но эта вина] <не окончено. — А. Б.>

[Ведь] никому в голову не приходило весь народ обвинять в преступлениях Грозного, его единомышленников и его оп­ричников.

История С<оветской> В<ласти> еще не написана, это дело будущего, хотя уже сейчас во всем мире эта история пи­шется и вряд ли она будет беспристрастной. Мы живем в эпоху нар<одных> и религиозных войн. Посмотрите, какое Гос<ударство> основали Е<вреи> на земле Палестины. Это антипалестинское Государство, которое управляется при по­мощи автоматов. С их помощью ведется разговор с Арабами, и весь мир равнодушно смотрит на этот клочок земли, который превращен в бойню, где истребляют помаленьку, но ежедневно целый народ. Притом большой народ истребля­ется маленьким народом. <. >

Мы живем в стране, которая осквернена многолетним господством захватчиков. Это господство царства Швондеров продолжается и теперь. В нашей столице Русского наро­да Москве уничтожены исторические памятники и святыни нашего народа. Вместо них поставлены памятники <. > К. Марксу — теоретику духовного завоевания.

Упразднить преподавание М<арксизма> и Л<енинизма> — этой изуверской псевдонауки, приведшей наш народ к рабскому, колониальному положению. Уничтожить, низ­вергнуть памятники М<арксу>, Л<енину>, С<талину>, Д<зержинскому> — палачам нашего народа. Ликвидировать трупную свалку на Красной площади, заново сложить учас­ток Кремлевской стены. Убрать Мавзолей и упразднить ли­цезрение и народное поклонение трупу Л<енина>. Очистить и сделать Кр<асную> площадь торжественной площадью, свободной от присутствия войск, демонстрации орудий убийства. [Вместо] памятника палачу Л<енину> восстано­вить памятник А<лександру> II, освободителю крестьян от крепостной зависимости.

Шостакович. Биография Хентовой.

Сборники его статей.

Газеты: «Правда», «Литературная газета», «Литератур­ная Россия».

Журналы: «Наш современник», «Новый мир», «Москва», «Слово» («В мире книг»).

7 декабря 1989 г.

Наше время характерно небывалой, неслыханной ранее концентрацией единоличной власти над огромным количе­ством людей. Рука судьбы возносит этих, вчера еще совер­шенно безвестных и ничтожных людей, на вершину челове­ческой пирамиды. Дети бакалейных торговцев, секретари райкомов партии и им подобные вертят миром как им угод­но. В их руках целые страны и континенты, повинующиеся чудовищной силе, находящейся в руках этих властелинов. (Развить мысль о силе: не только бомба или заряд бактерий, но и газеты, журналы, радио, медицина и, наконец, пища, питье и сам воздух — все в руках этих ничтожных марионе­ток, выбранных ареопагом мировой финансовой власти и поставленных на свои диктаторские посты.)

Недиктаторской власти теперь вообще нет. Она отличает­ся лишь внешним театральным механизмом, выборами, сво­бодой абсолютно несвободной печати и пр. Все эти марио­нетки, сбрасываемые и назначаемые подлинной властью ми­ра — концерном богачей, отравлены ядом честолюбия, боль­ны СПИДом властолюбия. За «место в истории» они прода­ют все: отца, мать, самого Бога (у некоторых из них он есть «для виду», другие же обходятся вообще без этого устаревше­го атрибута, который теперь, впрочем, понемногу входит в моду), продают государства, народы вместе с их древней землей, доставшейся им в наследство или завоеванной. Все это идет с молотка. за «место в истории». Какая череда этих властителей хотя бы в одной России и сколько их, один ни­чтожнее другого, превосходящих друг друга только в количе­стве проливаемой крови.

Гаврилин попробовал свое мастерство и в области бале­та — этого любимого искусства гос<ударственных> чинов­ников и дипломатов. Тут они отдыхают душою после каких-либо важных международных сделок. Но и здесь Гаврилин остался своеобразным художником. Вместо показа красивой светской жизни какого-либо изысканного сословия или аб­страктных фигур композитор взял сюжетом рассказ Чехова «Анна на шее», наполненный простым и горьким содержа­нием, исполненным острого социального смысла.

Драгоценным качеством музыки Г<аврилина> является чистота ее стиля — признак врожденного таланта и высокого стиля. Это качество особенно заметно среди массы компи­лятивной, несамостоятельной, прикладной музыки, обиль­но создаваемой в наши дни. Каких только названий и терми­нов не придумывают наши музыковеды для оправдания та­кого псевдоискусства, свидетельствующего об упадке содер­жания и вкуса ее авторов.

Разница между трагическим у Блока и Ахматовой

Трагизм у Ахматовой имеет какие-то конкретные, личные причины: расстреляли мужа — прекрасного поэта Николая Степановича Гумилева, в каторгу попал ее сын, сама жила в постоянном страхе, видя вокруг себя истребление людей, несчастья, беспрерывно льющуюся кровь. Все это сообщило ее поэзии мрачные, трагические ноты. Но людей она мало знала. В ее высокомерии есть нечто скрытое, таинственное. По всей вероятности, она была близка с кругом масонов. Это мое глубокое убеждение. Отсюда постоянное стремление к тайне, к таинственному, шифрование произведений, знаки, инициалы — все это пронизывает ее стихотворения на каж­дом шагу. Сама ее жизнь есть свидетельство того, что она (как и Пастернак) была под неусыпной охраной. Их нельзя бы­ло трогать! И страх ее, думаю, был преувеличен.

О Блоке: Трагическое он носил в самом себе изначально и таким видел мир— органично. Не нужно было никаких осо­бых потрясений, кроме обычных для человека — крах любов­ной мечты, развал семьи, относительного благополучия, ни­щета и пр. Слава поэта была, что называется, весьма неболь­шой, не всероссийской и уж совсем не всемирной. Такой и сейчас нету! И не надо. Великому национальному поэту со­вершенно не нужна мировая слава. Она — пустой звук.

Постоянное упоминание имени — избавляет от прочте­ния стихов, от вникания в их глубины. А стихи Блока — ис­тинной глубины. Глубины сердечного чувства, глубины мыс­ли, глубины души. Никаких особых потрясений не испытав, он носил в себе неблагополучие мира, видел, чувствовал его близкую гибель.

Теперь об Ахматовой.

Кажется, что именно она была тесно связана с Масонст­вом. Круг людей, особенно Англии, — центр масонства (Рот­шильд остается королем мира, несмотря ни на каких нувомиллионеров: Хантов, князьков из Арабских Эмиратов и пр.). Все знакомые: Анреп, сэр Исайя Берлин, Рандольф Черчилль, вопящий во дворе так называемого «Фонтанного дома», культ дома, культ нищеты (аристократической), культ якобы Духа, большие знания, постоянное стремление к Тайне 3 . «Твардовский — так себе поэт, в нем нет тайны» 4 — весь­ма глупые слова, между прочим. Яркий, крупный человек всегда несет в себе тайну. А как раз в поэзии Ахматовой нет творческой тайны, нет ничего неожиданного. Хороший со­циалистический реализм. Знаки. Сама ее премия в захолуст­ной академии, как видно, устроенная масонской ложей, что характерно для Италии.

Подозрителен и Чук<овский> со своими связями. В этот же круг попал и Шостакович под конец жизни. <. >

Анреп — также художник-мозаичист 5 (?). Это, конечно, вовсе не художник. Наполнитель, наноситель знаков, в биб­лиотеке, на полу. Мощнейшая организация, страшная. Отсю­да ее связь с еврейскими поэтами. Карьера Бродского, Поэма Рейна и пр. Был в этой компании один поэт с русской фами­лией, также эмигрировавший, сделавший в Америке скром­ную карьеру 6 .

Мои учительницы и учители

Александра Николаевна Гамова — учительница по геогра­фии. У нее я брал (частным образом) уроки музыки и фран­цузского языка. [Она] жила напротив школы, одноэтажный дом (улица Луначарского), уютные маленькие комнаты, окно на улицу, домашние цветы в банках, пианино. Толстоватенькая женщина небольшого роста, молчаливая, с постоян­ным страхом в глазах. Над ней глумились ученики, звали ее «Бочкой». Лет 45 с небольшим. Воспитанница Смольного института.

Александра Алексеевна Моисеева — другая смольнянка. Стройная брюнетка, немолодая, лет под 50, в очках, одета строго. Преподавала русский язык и литературу, она же заве­довала школьной библиотекой, находящейся в первокласс­ном состоянии: книги безукоризненной сохранности, в от­личных новых переплетах, даже самые маленькие, крошеч­ные книги, например, сборничек стихов С. Есенина страниц на 40—50 — в отличном картонном переплете с прожилкой.

А. А. была нашей классной руководительницей в 9-й (последний) год моего обучения. Она знала, что я занимаюсь музыкой и языком, относилась ко мне со вниманием, которого я тогда и не замечал — до того оно было тонко и дели­катно. [Она давала мне читать хорошие книги.] Я читал мно­го, главным образом, конечно, классику, в том числе и Шек­спира. На уроках по литературе читала (сама!) вслух «Две­надцать» Блока и других. Прозу же Советскую, типа «Желез­ного потока», читали ученики. Однажды она дала мне, по моей просьбе, мал<енький> сборничек стихов Есенина и попросила бережно отнестись, не потерять книжечку. Это были стихи 20—23-го годов (даты были в стихах), в том чис­ле «Я – последний поэт деревни. ». Эта новая для меня по­эзия (до той поры я знал лишь классику: Жуковского, Дер­жавина, Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Майкова, Тют­чева; хрестоматия по Русской литературе была моей настоль­ной книгой) поразила меня.

А. А. при окончании школы писала нам характеристики, где упоминалась склонность ученика. Ее советницами были девочки из нашего класса. Мне была указана девочками склонность к музыке, все знали, что я занимался ею частно и в музыкальной школе. Но А. А. сказала: «Нет! Он любит не только музыку, но много читает, знает поэзию, поэтому луч­ше напишем ему так: "При окончании школы обнаружил особую склонность к изящным искусствам"». Девочкам эти слова понравились, и они мне рассказали об этом. Но я очень стыдился, хотя и чувствовал справедливость мнения учительницы. Тем временем (1931 год) в этих словах было не­что постыдное, чуждое жизни и, даже, как бы враждебное ей. Ребята, узнав про эту склонность к изящному (хотя офици­ально аттестат был зачитан на выпускном акте, после чего, на большом выпускном вечере в клубе железнодорожников, я выступил в жанре художественного чтения — читал рассказ Зощенко «Баня»), дружно смеялись, разумеется, безо всякой злобы, и, на всякий случай, я получил пару ударов по затыл­ку, к чему привык за годы пребывания в школе, ибо был все­гда самый маленький по возрасту в классе, худой, щуплый мальчишка. Звали меня «молекула», что безумно обижало, ибо в это вкладывалось понятие ничтожности, мизерабельности; всякий мог меня обидеть и, почти всякий, обижал, ибо тем самым показывал свою силу и положение в классе.

Как видно, подобное дело свойственно всему роду чело­веческому и заимствовано из животного мира. Помню картинку: лев лежит, отдыхая в тени, львица — недалеко, также на хорошем местечке, дети — на солнце, занимая места по возрасту и силе. Подобное дело и в казарме, и (судя по кни­гам) в тюрьмах, лагерях, колониях и пр. По этому же прин­ципу устроены все политические партии, предназначенные, как известно, для защиты справедливости, свободы, равен­ства и братства. Сильный и, особенно, группа сильных (сама тоже дифференцированная) выстраивает в ряд по принципу убывающей силы всех, доступных действию ее власти. Закон жизни — очевиден.

До сих пор я помню эту учительницу — больше, чем како­го-либо иного своего преподавателя, ибо в ней, в ее характе­ре жили добро и любовь, которые коснулись и моего сердца, что не мешало ей, впрочем, делать мне очень резкие замеча­ния за мои шалости и дурные поступки в школе (были и та­кие). Да! Еще любопытно — она никогда не смеялась. Редко-редко улыбалась, улыбка была мимолетная, лицо всегда се­рьезное, как бы сосредоточенное на чем-то, что лежало вну­три, на душе ее.

Читал Русскую поэзию XIX века: Державина, Жуковско­го, Пушкина, Лермонтова, Майкова, Некрасова, даже сла­щавого Плещеева, А. К. Толстого, Тютчева, Фета. Они пели Человека, благородство его страстей, клеймили и осуждали всяческую низость, пели Россию, ее народ, пели кормильца- крестьянина, пробуждая в нас чувство сострадания к ближ­нему. Пели Природу — видимый символ бессмертия и вечно­го обновления жизни, пели Любовь, пели Бога своего Иису­са Христа, в котором слилось все это.

Моя школа № 4 им. В. И. Ленина. Курск.

О Несторе Федоровиче Шмыреве 7 . Мой учитель математи­ки (в 7-м классе), алгебра, геометрия. Директор школы: ка­валерийский офицер в отставке, офицерская стать. Все его боялись, когда выходил из директорского кабинета и шел по коридору, где кипели суета и беспрерывная потасовка всю малую перемену. (Надо описать школу — ее вид, внутренность, коридоры, классы, залы и прочее.) На уроке сидят за партами недвижимо, надо же подвигаться, кровь молодая — такая. Но раздавался клич, который несся по коридору: «Не­стор идет!» Все мгновенно скрывались в классах и сидели молча уже тогда, когда он шел. А шел он в другой конец ко­ридора, где помещались старшие классы, где он преподавал. Таков был авторитет директора. Никогда, за всю свою жизнь, не видел ничего подобного. Все его робели, боялись, хотя он никого никогда не обидел и не наказал. Но разгова­ривал он строго, сурово, разумеется, без какой-либо обиды или какого-либо бранного, грубого слова. Это было исклю­чено. А женщины иногда позволяли себе называть прови­нившихся «болваны, дураки. », что приводило школьников в восхищение. Все дружно хохотали, без всякой обиды [но с чувством]. Не могу даже объяснить себе чувство, каким вы­зывалось это досаждение учительницам. С 1928-го Нестор покинул нашу школу, так как ему было отказано (как бес­партийному) от директорской должности. Он ушел в Мели­оративный техникум преподавать математику. В числе его учеников в техникуме был Л. И. Брежнев, будущий глава Советского государства. У Нестора Федоровича я учился хо­рошо, был одним из лучших учеников в 7-м классе «Б», но, конечно, не столь блистательным, как его сын Сашка, учив­шийся в 7-м «А» — мой большой, лучший и единственный школьный друг. Сына своего Нестор Федорович гонял так, что весь класс замирал. Он спрашивал его у доски минут 30, досконально и строго. Потом говорил: «Садись!» — и ставил в своем знаменитом блокноте «удовл.». Было только две от­метки — уд<овлетворительно> и неуд<овлетворительно>. Но в глазах всех учеников Н. Ф. был образцовым, справед­ливым, честным учителем. Вот на этом и держался его не­зыблемый авторитет. Все учителя чтили директора, ни о ка­ких распрях, сплетнях, каких-либо нечистоплотных делах в учительской никогда не могло зайти и речи!

С. И. Елкин также преподавал математику. Он был вос­питанником московской математической школы. Говорил «паралейно» вместо «параллельно» — это был особый шик московской мат<ематической> школы. Так же говорил мой покойный друг М. Ив. Заколюкин, научившийся этому у Колмогорова. Семен Иванович был, что называется, «человек добрейшей души», мягкий, какой-то ласковый, смешливый человек, любил пошутить, любил смышленых учени­ков — ребят и девчонок. С наступлением теплых весенних дней охотно отпускал с уроков учеников, уже показавших свои знания, для того, чтобы не мешали экзаменовать ос­тальных, особенно туповатых. Он старался подтянуть их по уровню знаний, охотно переспрашивал неудачно отвечав­ших и т. д. Я пользовался его расположением, так как учился всегда хорошо, особенно у тех учителей, к кому испытывал симпатию или уважение.

Семена Ивановича очень любили все ученики. Он хоро­шо знал свои науки. Ученики это любят и ценят всегда. Доб­рота же его была воистину ангельской, и притом ему было свойственно чувство мягкого юмора. Думаю, он был из малороссов, мягкий, добрый, прекрасной души человек. Детей тут не обманешь. Его в шутку ребята между собой называли Сие-Никле. Первое слово значило Семен Иванович Елкин, второе — также фамилия сзаду наперед. Придумал это я, без какого-либо желания обидеть учителя, разумеется, наобо­рот — для большей, что ли, «интимности», дружелюбной уче­нической фамильярности, что ли. Ребята утвердили мою «творческую» находку (чем я очень гордился), и прозвище вошло в классный и школьный «фольклор», жаргон.

Тетрадь 1989-1990 (I)

24 мая 1989 г.

Журнал «Огонек» со статьей некоего Эдварда (!) Радзинского об истреблении Царской семьи (Екатеринбург, 1918-й или 19-й? год) 1 . Густая пелена лжи, какие-то случайные лю­ди (стрелочники), механические исполнители-Палачи, истре­бители, да и то не все.

Весь мир знает эту ужасающую историю, во всех подроб­ностях. Знает имена всех тех, кто осудил на смерть Царя, его жену, пятерых детей, врача и прислугу, осудил на смерть весь род Романовых (за каждым, кто не сумел, не успел бежать, ве­лась отдельная, персональная охота, как за зверем). Имена их прекрасно известны всем на свете. Кто руководил из Москвы всем этим злодейством, кто ставил людей, выбирал город и место убийства, кто назначал сроки, кто командовал, кто убивал, кто расчленял трупы, сжигал и уничтожал следы убийства. Все эти люди, начиная от первого лица до послед­него из палачей, названы по именам в огромном количестве книг и бесчисленных газетных и журнальных статей.

<. > журнал «Огонек» предпринимает попытку навести колер на это чудовищное <. > дело. Весь мир знает всю правду и лишь наши народы, по крайней мере — нескольких поколений, живут в абсолютной тьме, незнании и ложном представлении обо всей истории нашей несчастной страны, находящейся три четверти века под пятой Л<енин>изма, Ст<алини>зма, М<аркси>зма. Страна покрыта пологом лжи, распространяемой печатью, Р<адио> и TV . <. > Эти люди сплели целую гигантскую цепь лжи и покрыли ею всю страну, все народы, беспомощно барахтающиеся в этой дья­вольской паутине. Гласность для лжи <. > — вот лозунг.

О Федоре Aбрамовe

До сих пор в памяти моей хранится не иссякая первое впечатление от чтения книги Федора Абрамова. Это было начало романа «Две зимы и три лета», деревня Пекашино, стоящая на берегу. Деревянная Северная Русь, так много го­ворящая сердцу, пароход идет, приплывает по реке, зелень, кажется, что весенняя. Славные, живые люди, родное рус­ское племя, столь много претерпевшее, и неизвестно — на сколько еще веков запасаться терпением молодым поколе­ниям Русских людей, если они хотят остаться русскими (впрочем, многие уже готовы продать себя за деньги, за иную жизнь). А ведь дело идет к тому, что их уже воспитыва­ют, как рабов — на чужой воле, на чужой вере, на чужом хле­бе, на чужом искусстве. И совершенно неважно, какой само­званец на данный момент стоит у кормила нашего корабля. Все равно, команда, которая им правит, составлена из людей одного покроя, одного типа, одного образа мыслей.

Федор Абрамов

Он интересовался музыкальными вопросами. Музыку воспринимал образно, эмоционально. Мне кажется, что это самый лучший способ постижения искусства, при котором и слушатель творит свой художественный мир, а не только испытывает от звуков физиологическое раздражение разного типа.

Подобного рода восприятие искусства, думается, свойст­венно творческому типу личности, если можно так выра­зиться. Думаю, что такой тип человека существует с непо­нятно как возникающим импульсом творческого начала.

Разговаривая о русской музыке в историческом аспекте, я как-то коснулся вопроса о самой генеалогии русской музы­ки, о влиянии на нее древнего язычества и, особенно, Хрис­тианства православного толка, заимствованного нами у Гре­ков, прошедшего огромный искус несравненной эллинской культуры с ее аристократической утонченностью, богатст­вом ладов и гармоний.

Известного рода Византинизм, Византийство самой высокой традиции эпохи расцвета Империи вошло составной частью в Русскую музыку, обогатило ее и придало ей некото­рые особые черты, связанные с самим характером Право­славного богослужения, с отсутствием механического орга­на. <Использование его>, несомненно, придало масштаб музыкальному представлению о Боге, свойственный католи­цизму, но, с другой стороны, сообщило известную тембровую нивелировку звучанию хора, съедаемого могучим орга­ном и подчас играющего лишь второстепенную роль. Отсю­да произошли формы ораторий, месс, кантат и других видов Европейской духовной музыки.

Православная же религиозная идея всего полнее вырази­лась, пожалуй, в а'капелльном пении Б<ольшого> Русского хора. Культура эта, к великому несчастью, подверглась чудо­вищному преследованию и истреблению в нашу несчастную революционную эпоху. Не знаю, сможет ли она когда-ни­будь возродиться.

Все эти вопросы очень живо интересовали Абрамова. Как-то у Андрея А<ндреевича> Мыльникова говорили об этом чуть не целый вечер. Я понимал, что эта тема явилась неожиданной для моего собеседника; он задавал много во­просов, да и вообще, подобный разговор принимал очень широкий, «разбросанный» характер, много возникало ассо­циаций. К чести моего собеседника, он не скрывал малого знакомства с темой беседы, напротив, задавал много вопро­сов и просил говорить побольше.

Первое свидетельство умного, серьезного человека — то, что он не боится показаться «недостаточно культурным», не­знающим и прочее, а, напротив, старается узнать как можно более того, что кажется ему ценным, интересным. Ведь ум­ный, серьезный человек никогда не боится обнаружить сво­его незнания, особенно если он может пополнить свое пред­ставление о мире хоть чем-либо интересным.

Беседовать с Абрамовым было одно удовольствие, мысль его была обычно резко очерченной, иногда полемичной, в духе тех проблем русской жизни, которые возникали тогда и продолжают возникать теперь. Жизнь русского человека на­шего времени он знал весьма хорошо, многое видел, многое испытал сам. Любил Россию крепко, страдал за нее сильно, жалел русского человека, но и судил его подчас строго.

В газете «Правда» прочел: «Рынок — одно из великих (достижений) открытий человечества, как бы колыбель культуры».

Рынок — колыбель культуры, нравственности; спекулянт и ростовщик — главные люди эпохи. Именно в их руки отдаются жизнь и судьбы наших народов, в первую очередь — мо­его родного русского народа. Казалось бы, чего проще: раз­дать землю («Все поделить», — как думал когда-то Шари­ков — один из героев повести Булгакова «Собачье сердце»). Представьте себе нищего русского колхозника или совхозника. Надели его землею (хоть тысячью гектарами), что он будет с нею делать, не имея лишнего рубля за душою, вдоба­вок этот рубль теперь пятака не стоит.

Земля попадет в руки дельцов — советских или иностран­ных (это неважно, они в большинстве — одного типа, одного профиля).

Русские журналы с небольшим тиражом, увы! Своего ро­да литературное гетто для русских.

Решительно, П. И. Чичиков — герой Нашего времени, «пу­ще всего береги копейку» (слова отца <П. И. Чичикова>).

Музыка фестивалей — современное «филистерство». «Шнитке и др.».

Относительно обработок, оркестровок сочинений Му­соргского (ужасных, безвкусных, авторская самонадеян­ность, переходящая в пакость). Подобных работ выполнено неимоверное количество, начиная от ценных работ Корсако­ва, Кюи, Глазунова, Ипполитова-Иванова, Равеля, Стравин­ского. Из всего этого количества большинство данных сочи­нений художественного интереса не вызывают (а есть среди них и просто безвкусные и антихудожественные). Некоторые авторы усовершенствуют Мусоргского, присочиняя к шедеврам свои собственные музыкальные измышления. Ра­зумеется, подобные сочинения не могут найти место в дан­ном собрании.

Есть и весьма удачные работы, например, песни Мусорг­ского — тонко, стильно, изящно, с большим вкусом оркест­рованные дирижером И. Маркевичем.

Однако в данное собрание вошли лишь те работы, кото­рые стали неотъемлемой частью музыкальной жизни века, подобные оркестровому варианту «Картинок с выставки», выполненному Морисом Равелем.

О беседе Дебюсси и Стравинского о романсах Мусорг­ского: оба признали, что вокальные произведения Мусоргского – лучшее, что есть в русской музыкальной школе, а ведь это говорилось уже в нашем веке 2 .

«Картинки с выставки»

Горит здесь, в этих звуках, горит ослепительный свет Пра­вославия, свет Воскресения, [Христовой] бессмертной, вечной жизни.

В этой небесной музыке Мусоргский вписал свой торже­ствующий вензель (тема-фраза из «Прогулок- Promenade », о которых он сам писал Стасову: «Моя физиономия в интер­медиях видна» 3 ).

Борьба за национальную самобытность искусства, поис­ки Содержания, стиля, внимание к истокам искусства, к ду­ховному содержанию. Не изобразительность, а картин­ность — символическое.

Марфа. Заклинание «Силы потайные!» 4 Трудно предста­вить себе монашку-староверку, заклинающую Силы потай­ные! Это — не в духе героини, не в образе, хотя музыка бесподобно хороша. Некоторая «оперность» идет от б<ольшой> оперы, от самого жанра.

Монологи от автора: ария Шакловитого, трудно предста­вить себе лирического доносчика, как видно, музыка эта со­чинялась, что называется, от сердца 5 . То же самое и песня Пришлых людей в I действии «Ох ты, бедная матушка Русь, нет тебе покоя, нет пути. Грудью крепко стала ты за нас, да тебя ж, родимую, гнетут!»

Высказанное вслух чувство национального достоинства русского художника, его тревога за судьбу преследуемой и истребляемой русской культуры становились, да и сейчас становятся, равносильными государственному преступле­нию, подрыву основ так называемой «социалистической» культуры. Сколько исковеркано замечательных судеб, сколько талантов погибло — людей выдающегося значения, носителей высоких жизненных идеалов!

От этого нельзя уйти, это не может быть выброшено из русской истории. Она существует, эта история. <. >

Протухлое искусство, насаждаемое «перестроечным» го­сударством. Сознательная порча нравов, вкусов. <. > Хочу обратить Ваше внимание на совершенно невыносимое по­ложение, создавшееся в русской Советской музыке. Поло­жение дел в республиках — несколько иное, и оно не пред­ставляется мне столь плачевным, как в РСФСР. Судя по все­му, там имеются свои проблемы и сложности, касаться кото­рых я не считаю нынче возможным, ибо недостаточно хоро­шо знаю этот предмет.

Музыкально-творческий мир сравнительно невелик по масштабам современной жизни.

Мартиролог С<оветской> власти поистине ужасен. Он не имеет ничего похожего в новой истории человечества. Истребление нации началось буквально на другой же день после зло­стного Ок<тябрьского> переворота. В календаре Рук<оводите- ля> Гос<ударства> 26 октября вписана рукой Л<енина> фами­лия . известного «боевика»-эсера . т. е. профессионального головореза 6 . Именно ему должна была быть поручена «охрана» Ц<арской> семьи. Какая железная логика, какая предусмотри­тельность. Еще и царское кресло не обжито, а первая мысль – о казнях. К расовому инстинкту тут примешана и личная месть (малопочтенное чувство) за террориста-брата.

Известно, чем кончилась (да и кончилась ли?) эта эпопея. Не собираются ли все те же люди, по-прежнему стоящие у власти в стране, под любыми названиями должностей? Их кровавый голод — неутолим. С этим они скитаются по всей земле, питая ее человеческой кровью. Кроме несчастной России, здесь можно вспомнить мятежи в Венгрии Белы Куна, в Баварии — Левин (палач, воспетый советским писателем Слонимским 7 ), Латвию, Гамбург, наконец Китай, Эфиопию, народ которой истребляется в наши дни. Страшный Афганистан. <. >

Страна жила и живет в рабстве. <. > Мартиролог. Ц<арская> семья, Русская литература — убиты: Блок, Гумилев, Есенин; изгнаны: Рахманинов, Бунин, Шмелев, противоре­чивый Горький. Закрыт театр М. Чехова. Репин (последняя картина «Голгофа»), Борис Григорьев, Малявин, отлучены от искусства Нестеров, Васнецов; изгнаны из страны филосо­фы и религиозные мыслители (цвет русской нации), а остав­шиеся истреблены. Сожжены и уничтожены книги славяно­филов (до сих пор это слово под запретом).

Каждый новый самозванец, приходящий к В<ласти>, окружается тесной группой советников, мыслителей, теоре­тиков, ведущих его (всегда безграмотного, а подчас абсолют­ного свинью и невежду вроде Х<рущева>) и всю страну по дороге комм<унизма>, по дороге процветания, а на самом деле – и страну, и народ к гибели, близкой уже. Завоевание Германии и <всей> Европы этой чудовищной силой.

Это — Месть за Христианство <. >. И вот теперь — это месть Совет. <слово и фраза не завершены. — А. Б.>

Музыка Губайдулиной — какой-то сухой дамский онанизм.

Государство опекает, лелеет аморальных людей, куплен­ных или проданных, вроде Коротича, Евтушенко и подоб­ных. Издает законы, охраняющие их достоинство.

<. > Такой партиец напоминает мне разжалованного попа-расстригу, наказанного начальством и (возненавидевше­го) превратившегося в некое подобие Варлаама из оперы «Борис Годунов», ведущего борьбу с царем.

Замелькали диковинные люди — поп-расстрига Глеб Яку­нин, такая новая модель Мисаила или Варлаама из оперы «Борис Годунов». «Смута». «Мы пустим смуту!» — Шигалев из романа «Бесы» Достоевского 8 .

Это никуда не годные, преступные люди. Они уже принес­ли нашей стране Смуту и Кровь. Найдутся ли здоровые силы, <чтобы> обуздать, пока не поздно, эту банду, разобраться в событиях и обезопасить народ от Гражданской войны. <. >

Образцы клишированного, стереотипного искусства, сделанного прилежно, старательно, хорошо набитой рукой. Для того чтобы быть искусством, этому не хватает души, та­ланта, если хотите, самостоятельности, личной интонации. Все это заимствовано, всему этому есть прототип.

Есенин

Блок и он первыми откликнулись на революцию и первы­ми же погибли. Дружная ненависть к Есенину всей литера­турной «интеллигенции». <. > Ахматова и Пастернак — лю­ди весьма и весьма хладнокровные, прагматические. Дело­вые качества их, умение приспособиться к жизни (выбрать позицию!) поразительны.

У Ахматовой — умозрительное. Ахматова — шахматная ко­ролева, на 90% состояла из осанки и высокомерия. Снизошла к народу во время блокады. Люди, жившие с привиле­гиями даже в эпоху разнузданного террора, ибо он (террор) продолжался всегда (усиливаясь и ослабевая), даже в лагерях с привилегиями. Примеров масса. И сама м-м Ахматова об­ращалась к Ст<алину>, через Пастернака (через презира­емую алкоголичку Сейфуллину, которая бегала передавать чекисту письмо для Сталина; сама, очевидно, чекистка 9 ), за Ахматовой был прислан спецсамолет (от Сталина лично) вывезти ее из блокадного Ленинграда 10 . Эти люди чувствова­ли себя «избранными» всегда.

Современный мир

Памятники палачам – М<арксу>, Л<енину>, Дз<ержинскому> с супругой Соней, С<вердлову>, Ст<алину>. Чье самолюбие тешат эти монументы?

Музыка первой половины века сохраняла яркие нацио­нальные черты: Франция — Дебюсси, Равель, Пуленк; Герма­ния — Р. Штраус, Г. Пфицнер, П. Хиндемит, К. Орф; Испа­ния — Альбенис, Гранадос, Мануэль де Фалья; Россия — Рах­манинов, Стравинский, Мясковский, Прокофьев, Щерба­чев; Венгрия — Кодаи, Барток; Финляндия — Сибелиус; Анг­лия — Бриттен.

Свой голос в этот многонациональный хор внесла даже такая деловая, банковская, «антимузыкальная» страна, как Англия — откуда зазвучал поэтический голос Б. Бриттена. Румыния — Энеску, <Бразилия> — Вила Лобос, Италия — Респиги, Казелла, Риети, не говоря уже о гениальном Пуччини, на котором, можно сказать, закончилось великое искус­ство Европейской оперы.

Не берусь оценивать и сортировать всех этих композито­ров, среди которых есть и подлинно большие. Их музыка не требовала какой-либо агрессивной силы для своего утверж­дения. В большинстве случаев она естественно входила в жизнь и заняла в ней свое место. Одни композиторы — боль­ше, другие — меньше, не в этом дело!

Но кто жестоко пострадал, так это Русские композиторы Старшего поколения: Мясковский, Щербачев. Вся эта бес­пощадная травля убила их душу, отняла все силы. Ошибочно думать, что преследование Русских музыкантов началось с 1935 или 1948 года. Совсем не так. Преследование началось сразу же после Октябрьского переворота. Рахманинов, Черепнин, Метнер, Шаляпин, позднее — великий симфонист А. К. Глазунов.

Композиторы — эпигоны шенбергианства — расплодив­шиеся на государственных хлебах с черной икрой и сливоч­ным маслом, получившие заветы своего учителя из третьих, а то и из пятых рук, считаются большими новаторами. Так и называют свою музыку «новая музыка», а себя «авангардис­тами».

В муках и крови возникает новое понятие национального. Людям надоело быть «общечеловеками», они хотят быть немцами, венграми, казахами или узбеками. Но ни совет­ский коммунизм, ни итальянский фашизм, ни немецкий национал-социализм, ни разнообразный кровавый шови­низм — неважно, какое он носит имя: Советский Комму­низм или . <фраза не завершена. — А. Б.> Первая модель в России — Российский К<оммуни>зм, явившийся новой формой древнего рабовладельческого государства, начав­ший свою деятельность с истребления Русской нации и дав­ший сразу же метастазы в виде Итальянского Ф<ашизма> или Немецкого Н<ационал>-С<оциализма>.

Неимоверное количество эпигонов шенбергианства, которых критика-реклама называет новаторами, «авангар­дистами». Но, по сути, они плодят стереотипную, клиши­рованную продукцию. Пропаганда этой антимузыки при­няла глобальный размах и характер. Здесь нету никакого нищего хозрасчета. Деньги отпускаются, не считая. Эта музыка является идеологическим элементом в борьбе про­тив христианской культуры, которая подлежит уничто­жению.

Особенный поход — против Русского искусства, против Русской мысли, поэтому истреблялись и сами носители этой культуры, и плоды их труда.

Злодейское дело истребления церковных ценностей было затеяно Л<ениным> во время голода в Поволжье; это чудо­вищное бедствие отвлекало умы от преступной акции б<ольше>визма.

Отдельные русские композиторы наших дней пытаются искать новые пути движения, новые пути развития отечест­венной музыки, национальной культуры. Их называют тра­диционалистами, то есть отсталыми, пассивными продол­жателями «провинциальной» русской школы.

Все поставлено с ног на голову. Большинство людей в на­ше время не имеет возможности вникнуть в культуру. Это от­носится не только к людям труда: рабочим, служащим и всем тем, кто живет в нужде, т. е. народу. С таких людей нет сил и спрашивать. Но не вникают в культуру и просвещение и большинство тех, кто считает себя культурными людьми (не будучи таковыми, как правило). Речь идет, например, о лю­дях высокой «спецьяльной» образованности: ученых технического профиля, которые поражали меня при общении гус­той темнотою в вопросах культуры и просвещения.

Итак, огромное большинство людей знают о культуре не по ее образцам, а по информации газет, радио, TV , журналов и т. д. Эти государственные органы способствуют развитию невежества, поверхностного малознания, они убивают в лю­дях чувство прекрасного. Бездарный, плоскомыслящий со­трудник органов общественной пропаганды сеет невеже­ство, прививает людям низменные вкусы, низменное пред­ставление о жизни. Они воспитывают людей без чувства прекрасного, без чувства возвышенного, без чувства уважения к истории своего народа, к «преданию», как говорил Пушкин. Они воспитывают послушных рабов, которых легко подвиг­нуть на что угодно, на любое безнравственное дело.

М-м Ахматова — нечто надутое, театральное, неимоверно злобное, завистливое. Поношение Блока, Есенина, Маяков­ского. Возвышение Мандельштама (?), Бродского (на этой паре и въехала в славу).

Вторая мировая война явилась ударом по двум странам, по двум народам — по немцам и русским. В интересах Аме­рики, Англии и связанных с ними наций и народностей.

О состоянии музыкальной культуры 11

<. > Б<ольшой> театр, давно уже находящийся в состоя­нии глубокого творческого кризиса.

«Передача » церквей (храмов) под концертные залы — есть вид культурного вандализма, не более того. В церквях устра­иваются санузлы, которые, как правило, действуют по зако­нам отделов коммунхоза, т. е. постоянно выходят из строя, из-за чего в храме всегда стоит вонь. Русские люди, уже поко­лениями воспитанные в рабском атеизме, не обращают вни­мания. На стенах церквей висят какие-то нелепые гобелены, которые кажутся «красивыми» устроителям — завхозам.

Музей Георга Отса

Об этом м-м Архиповой можно не беспокоиться. Эстон­цы — народ, не потерявший ни своей веры, ни чувства чело­веческого и национального достоинства. Они сумеют сами позаботиться о своих талантливых людях, живых и мертвых. Этот народ хранит память о прошлом, свою историческую память. Это только в РСФСР, где коренной русский народ унижен ниже всякой меры, лишен исторической памяти, и всякое упоминание о ней называется фашизмом.

Не время разрушило усадьбу Рахманинова, а Октябрьская революция и Советская власть. Как же в статье не сказать о том преследовании музыки и самого имени Рахманинова со­ветской властью.

Напрасно разрывать Л<енини>зм со Ст<алини>змом, Брежневизмом, Черненковизмом и т. д. Все это — единая на­ша, родная С<оветская> власть. Ее лидеры менялись совсем не по прихоти. Я думаю, хороший, умный, глубокий историк увидит в этих сменах свою закономерность.

Сталин, его имя (так же, как имя Л<енина> — его отца и предшественника) тяготеет почти над всей жизнью людей моего поколения, моего возраста. Закрыв глаза, кажется, ни­чего более не слышишь, кроме бесконечного гула восторгов, приветствий, изъяснений в любви, воспевания величия. Представляется какое-то гигантское безликое и тупое лицо, вопящее эту славу.

Теперь, на старости лет, я вижу то же тупое, безликое ли­цо, изрыгающее бесконечную хулу, проклятия и всевозмож­ную грязь. В общем-то, это похоже одно на другое. И ни единого иного нового слова.

В поэзии Ахматовой (весьма однообразной по стиху, по ритмике, несвежей по формам и словарю) скрыто нечто ущербно-порочное, что-то от дортуаров учебного заведения для девочек, где под ликом умильной благовоспитанности процветают онанизм, лесбиянство, восторженно-порочная дружба и прочие грязные дела. Не могу никогда избавиться от этого ощущения. В этой поэзии есть нечто противное здо­ровому мироощущению.

От стихов и высказываний Ахматовой, да и от нее самой, как-то пахнет дортуаром женского учебного заведения, со всеми его особенностями и скрытыми пороками.

Русским композиторам стыдно стоять спиной к родному народу, с улыбкой к заграничному <. > импресарио.

В 1946 году мне была присуждена Ст<алинская> премия I степени (за 1945 год) за фортепианное трио. Жил я тогда скверно, бедно, пробавляясь случайными заработками. Вре­мя было послевоенное, жаловаться на жизнь, естественно, не приходило в голову: уцелел — и слава Богу! Радость моя была недолгой. Через несколько месяцев, я жил тогда в Ленингра­де, состоялось собрание литераторов, проработка Зощенко и Ахматовой 12 . Сведения о собрании я получил из первых рук. Это было, несомненно, ужасно, хотя обстоятельства того времени и особенно, конечно, близость Войны не то чтобы смягчали ударную силу, но как-то люди привыкли уже к беде.

Перестройка — это пока всего лишь реверанс в сторону интеллигенции <. > (реверанс весьма глубокий, впрочем). Тут и большое количество денег, на которые можно было бы безбедно жить по крайней мере сотне гениальных музыкан­тов (если бы они были). Но при наших условиях это — даром траченное достояние, на которое лучше бы построить боль­ницы или дороги, или еще что-либо народно-необходимое.

Легко представить себе жизнь какого-либо советского дип­ломата или торгового представителя в большой, спокойной ка­питалистической стране (типа, например, Канады) в спокой­ную эпоху «застоя», наблюдающего жизнь из окна машины, знающего только показную партийную ее сторону, имеющего возможность читать бесчисленную литературу, посвященную нашей несчастной Родине — России, такую литературу, кото­рой не достанешь в С<оветском> Союзе, а если и достанешь и тебя уличат, то можно угодить в лагерь — великое изобретение Советской власти (которое у нее заимствовали фашисты).

Хозяева жизни «консультанты»

Во главе дела стоит человек-ширма, обычно с русской фамилией, типа Анкудин Пафнутьевич Заговёнкин. За его широкой спиной располагается и действует целый штат «консультантов», которые говорят, что он должен делать, пи­шут ему речи, доклады, которые он произносит якобы от своего имени. Эти консультанты устраивают ему печатание его мнимых трудов в наших и иностранных издательствах, благодаря чему он, кроме советской валюты, имеет еще и кругленький счет в иностранном банке или банках. Трудам этим обеспечивается звонкая реклама. На валюту покупают­ся и заграничные газетные хозяева, с которыми у «консуль­тантов» отличные отношения. <. >

Налогоплательщики всех стран и наций обеспечивают процветание всей этой камарильи, набросившей сеть на всю мировую жизнь. В этой сети барахтаются чуть ли не все на­роды мира, кроме, кажется, великого Китая — этого послед­него национального монолита, сокрушение которого есть главная задача «консультантов», после чего они установят свою полную власть над миром.

Основу благосостояния будут составлять рабы всех наций и рас. <. > Эти рабы будут сытыми рабами: соя, кукуруза, пшеница, смешанные с химическими элементами; свиньи и куры, выращенные на бройлере или искусственном азоте,— будут служить синтетическим кормом для этих недочелове­ков, роботов. «Духовную» пищу их составят разные виды та­кой же «синтетической» музыки: рок-песни, «одесские куп­леты».

Одесские куплеты воцарились во всем мире благодаря TV , радио — этим могучим силам подавления человеческой пси­хики. Наше Государство использует все эти силы для пропа­ганды лжи и обмана.

Культ Сталина-«сверхубийцы», на которого сваливаются все преступления правящей олигархии, служит для того, чтобы обелить истинных преступников и врагов человечест­ва, которые сами же и создали этот культ Вождя. <. >

Китай — останется, видимо, последним оплотом нацио­нальной независимости, несмотря на все изъяны своего го­сударственного строя. Остальной мир — будет завоеван так называемым демократизмом, несущим всем народам стерео­типное рабство.

Другие — отвергая бесноватый рок, призывают к духовно­му Возрождению России и ее народа с помощью балета или виртуозной симфонической музыки.

Есенин

Метания Есенина — это метания России, попавшей в капкан <. > Б<ольшеви>зма.

Есенин — лакмусовая бумага. Русский Гений, голос Рос­сии, а иногда — Вопль и Рыдание истребляемого народа. Есенин — народная любовь к нему неистребима. Его имя бы­ло опорочено Властью и ее представителями типа Врага На­рода Бухарина. Его амнистирование сегодняшней властью, властью Г<орбачева> и Як<овлева> — наследников Тр<оцкого> и Б<ухарина>, Зин<овьева>.

Вы сами будете раб<ами>. Вами будут командовать такие люди, как отец Водородной бомбы, <. > Сахаров. Вас накор­мят кукурузным хлебом и соевой кашей, бройлерной кури­цей со свининой, которая выращена на искусственном азоте.

Ваши дети будут такими же рабами, как вы сами, они не смогут стать ни профессорами, ни академиками, ни людьми других престижных и высокооплачиваемых профессий.

Революция не имела своей песни. Сердце народа было не с нею.

Похабная, грязная литература типа Войновкера или Войновского 13 .

Механизм власти

Его прекрасно увидел писатель М. Булгаков. Воспомина­ния немецкого генерала Гофмана «Война упущенных воз­можностей» 14 . Описывая мирные переговоры в Бресте, он рисует колоритную картину Сов<етской> делегации.

Переговоры, естественно, вел Л. Троцкий, а потом его за­менил Иоффе, а в качестве маскарадных статистов присутст­вовали двое русских: один из Рабочих депутатов, другой из Мужиков. Эти люди, разумеется, не проронили ни слова во все время переговоров. Сидели, не шелохнувшись (как было приказано), но особенно неловко чувствовали себя во время обеда за столом, ибо не знали — какими приборами надо пользоваться во время еды, каким бокалом какой напиток пить и т. д. В советских мемуарах, я думаю, имена этих «но­вых хозяев России» сохранены в качестве курьеза.

Довольно винить во всем Е<вреев>. Их никто и не винит. И не надо винить! Народ совершает свой исторический путь, и объяснять его поведение случайностями, чьими-то капри­зами, дурным характером правителей и т. д. — мелко и неле­по. Каждый народ совершает свой исторический путь по вы­сокому велению Судьбы. <. >

Долой символы нашего Рабства — М<аркса>, Л<енина>, С<талина>, Д<зержинского>: палачей наших.

Пусть наш народ идет своим путем. Русские не претенду­ют на руководящую роль в правительстве государства И<зраиль>.

Пока еще мы переживаем эпоху Культа Сталина, все еще никак не можем уйти от образа этой великой и [страшной] чудовищной личности. Причем многие извлекают из этого Культа огромную выгоду, хотя бы из того, что все преступления власти сваливают на него одного, выгораживая, амнис­тируя и обеляя таких же преступников, как и он сам. Таким образом, нынешние деятели пытаются повлиять на ход истории, обелить то, что черным-черно и что обелить никак не­возможно. Думается, судить [сталинскую] эпоху будут буду­щие поколения русских людей (если они останутся). Они должным образом оценят эту эпоху — эпоху возникновения новой тирании, опирающейся якобы на научные теории, а по сути своей. <фраза не закончена. — А. Б.>

Ненависть в литературной среде к Астафьеву, Абрамову, Белову, Распутину — это ненависть к народному сознанию, на­родному строю чувств и мыслей.

По радио выступал Бродский под титулом «великий рус­ский поэт». Нечто невообразимо надутое и грязное, испол­ненное непомерных претензий. Один из участников переда­чи рекомендовал его в качестве нового еврейского пророка, 19-летнего «сопливого Моисея», как он выразился.

Все это напоминает сцены из Шолома-Алейхема, но от этого густо пахнет кровью. Мир становится (стал) гигант­ской Касриловкой.

Кинофильмы «Иван Грозный», «Броненосец Потемкин» и те многочисленные заграничные фильмы о Распутине, о Сталине, о советских шпионах (а у какой державы нет этих шпионов?) прочно внедряют в сознание Европейцев и Американцев (особенно) представление о России, как стране хищных и жадных дикарей, извергов, сыноубийц, чудовищ­ных тиранов и т. д. и т. п.

Всей этой «художественной» макулатурой набивают голо­вы обывателей всех стран, особенно же США. Эту же версию России нам предлагают теперь и дома.

Огромное количество, десятки тысяч людей (не менее!), еще не успевших эмигрировать (или, как это называют по-бытовому — «намылиться») или оставляемых у нас по распо­ряжению властей, ведающих вопросами въезда и выезда «своих» граждан. Эти люди давно уже заняли важнейшие жизненные места в органах власти, пропаганды, всех средств массовой коммуникации.

Русский народ — это «сорная рыба», обитающая в боль­шом озере. Надо эту «сорную рыбу» истребить, уничтожить и заселить водоем хорошей, породистой рыбой.

Я отрицаю художественную ценность Эйзенштейна. Ведь его «искусство» давно уже попросту не существует, не живет. Искусство — то, чем питаются духовно.

Дирижер Kараян

В жизни пришлось слышать несколько талантливых ди­рижеров среди массы серых ремесленников, чуждых самой природе музыки как искусства. Наиболее сильное впечатле­ние оставил Караян (9-я симфония Бетховена, «Богема» Пуччини). Возвышенно, страстно, огненно; все исполните­ли играют и поют с чувством восторга, которое и ты испыты­ваешь, слушая музыку. Редкое, незабываемое впечатление осталось на всю жизнь.

В финале 9-й симфонии Караян сам страстно и громко поет с хором . Мне пришлось слушать запись и смотреть видео.

Какой ужас рядом с этим — какие-нибудь лабухи вроде Рождественского (короля халтуры). <. >

Полное отсутствие честной критики. Хр<енников>, Щед­рин, Петров — музыкальные фавориты-дельцы — практичес­ки держат в руках всю музыкальную жизнь Российской Фе­дерации. В республиках положение несколько иное, гораздо лучшее, при всех недостатках.

Чувство национальной солидарности стихийно соединя­ет многие народы, которые боятся быть раздавленными дер­жавной мощью мирового космополитизма. Эта боязнь ра­зумна, оправданна.

Но положение русского народа поистине ужасающе. Он потерял свою землю, отнятую у него кровавой Советской властью, которая так и называлась веками Русская земля. За­щищая ее на Гражданской войне, в бунтах и восстаниях 20-х годов, кроваво усмиряемых полководцами типа Тр<оцкого>, Ст<алина>, кровавого негодяя Тух<ачевского>, культ которого снова возрожден <. >.

Солженицын, Абрамов, Астафьев, Белов, Бондарев, Рас­путин, Крупин, Личутин, Коржев, Солоухин, Куняев, Клю­ев, Рубцов, Есенин — словом, все те, кто пламенно защища­ют свое понимание России, которая превращена в безликое рабское государство под руководством ренегатов коммуниз­ма из Европы, из выгоды и за карьеру продающих все на све­те, людей без понимания.

Новый этап истребления избранной русской интеллиген­ции…<фраза оборвана. — А. Б.>

Духовную самостоятельность русской нации, остатки ко­торой потеряли уже почти всякую веру в человеческую не­продажность, в достоинство русского человека, которое поч­ти уже утрачено нами.<. >

Октябрь 1990 года

Рынок, торгаш, доллар, спекулянт, кооператор, ростов­щик — уважаемые, лакомые слова. Их с упоением превозно­сят. Реставрация Капитализма стыдливо называется рыноч­ной экономикой. Слова: базар, рынок, ярмарка — всегда были презренными в устах замечательных людей. «Ярмарка тщеславия» Теккерея, «"На рынок!" — там кричит желудок» (А. Фет 15 ).

Бесчисленные журналисты, экономисты, юристы, всевоз­можные консультанты. Любопытно, что М. Булгаков кон­сультантом назвал Сатану.

Мы должны знать не только о «преследовании» Шостако­вича, которое все помнят, но и о его положении государст­венного Фаворита, увешанного наградами и пропагандируе­мого государством более чем какой-либо иной композитор за всю историю музыки. Ш<остакович> занимал должность и место Государственного композитора, стоявшего совер­шенно особняком над всеми.

Он занимал место первого музыканта, в то время как не было ни второго, ни третьего, ни десятого. Ни о какой кри­тике его музыки нельзя было даже помышлять. Премьеры его сочинений, далеко не всегда удачных, художественно полноценных (особенно под конец жизни, когда он продол­жал беспрерывно писать, но не создал ничего интересного). Все это — не более чем музыка «хорошо набитой руки», ли­шенная ценного тематического материала, сделанная по болванке, по стереотипу. <. >

Это был культ личности не меньший, чем культ Ст<алина>, правда, в небольшой, но зато глобально насаждаемой области.

Все, что было в музыке тех дней иного, не замечалось во­все, третировалось беспощадно. Все раболепствовало, все пресмыкалось. Это поветрие очень любопытно! Тогда как он писал свои большие, яркие симфонии, пробивая свою дорогу.

За последние годы в Ленинграде не появилось ярких со­чинений, нет и молодых имен, обративших бы на себя вни­мание. Композиторский факультет Консерватории укомп­лектован опытными музыкантами, но несколько однообраз­ной творческой манеры.

Классики русского отечественного искусства создали Русскую композиторскую школу (может быть, даже не од­ну?). Создание этой школы было настоящим подвигом. До­статочно вспомнить горестную жизнь Мусоргского, безвре­менно сошедшего в могилу, жестоко преследуемого либе­рально-демократической средой, жаждавшей европеизации во всем тогдашней России, в том числе и в искусстве. Не говоря уже о Лароше, называвшем музыку «Бориса Годунова» по­просту «дерьмом» (правда, в латинской транскрипции). Это, знаете ли, не «сумбур вместо музыки».

Петров, в полном смысле, — диктатор музыкальной жиз­ни Ленинграда. Его диктатура продолжается уже четверть века (. ). Для искусства это — эпоха. Фаворит. Он создал Со­юз композиторов как Союз единомышленников, как «бое­вую» группу, наподобие почти политической партии. Здесь ценят и утверждают «своих» и борются со всем музыкаль­ным, художественным инакомыслием.

В Ленинграде более сотни композиторов. Это очень мно­го, даже для большого города. Есть среди них и талантливые люди, мастера своего дела. Над всеми царит Петров — фаво­рит правящего в Ленинграде наместника, его дитя, его вы­кормыш, увешанный знаками отличия. Его музыка затопила Мариинский театр подобно тому, как если бы в нем лопнули канализационные трубы.

Вокруг П<етрова> сплочена компания подозрительных околомузыкальных дельцов типа Утешева, Баскина и других. <. > Концертная жизнь города поставлена на службу музы­ке руководителей Союза, забивших своей продукцией теат­ры, обрекающих слушателей на этот постный рацион.

Народу надоели перманентные троцкистские революции и перестройки. Они грозят ему гибелью.

О разработке проблем, связанных с Советской музыкой. Мясковский, Щербачев, сыгравшие большую роль в сохранении традиций русского искусства, не давшие разрушить его еще в 20-е годы деятелям АСМ'а 16 .

Гигантские усилия предпринимаются по разрушению ве­ликой культуры Христианства, в которой Е<врейство> не играло существенной роли, руководствуясь в своей жизни иными религиозными идеалами.<. >

Эти усилия следуют толчками, циклами: разрушение Ре­лигии (самой идеи), разрушение храмов, разграбление не­сметных ценностей, принадлежавших народу в полном смысле этого слова. Где эти ценности теперь? Они в сундуках у Хаммеров, Гарриманов и других друзей Советской власти.

Записи 1989-1990, (1996)

Мои записи 5 февраля 1989 года

Постановления 1948 и 1958 годов 1

Сумбурные документы. Несколько верных в основе и глу­боких мыслей соединены с примитивным, конъюнктурным [отношением к искусству, политизированным до конца, до полного истребления всякого искусства] толкованием ис­кусства, выраженным в самой грубой, почти «военной» фор­ме. Нынешний этап нашей музыкальной культуры — свиде­тельство полного торжества отрицавшегося «антинародно­го» направления 2 .

Политики, направляющие мировое движение, оказались сильнее Сталина. Его неудачливые диадохи сдались теперь на милость победителя.

Банкир с атомной бомбой купил все и всех. Р<оссия> по­шла с молотка со всеми своими мессианскими затеями.

Это — просто давно завоеванная территория, которую хо­тят разумно колонизировать. Бывшему р<усскому> народу уготована уже роль рабочего слоя, прислуги, исполнителя полицейских и жандармских функций.

Финал «Хованщины» в редакции Шостаковича

Уже Р<имский>-Корсаков сильно испортил финал опе­ры, введя в него куски любовной музыки Андрея и Марфы. Неуместен хроматический ход вниз на словах «Да сгинут плотские козни ада» и т. д., поющихся хором. Этого у Мусоргского быть не может. Хор у него, четко выдержанный в русских православных ладах, хроматики нигде не поет. Сра­зу врывается ходульное, мейерберовское. Иное дело мелодия солиста: вниз идущая хроматика — ад и вверх взмывающая диатоника — Свет христианский. Оркестр же вполне может играть (как сопровождение) хроматизмы.

Преображенский марш, олицетворяющий всепопирающую мощь европейского (Немецкого) государства. М<усоргский> писал его с любовью. Старый Преображенец.

В дураке вызревает гигантская биологическая энергия. Его не одолевают ни совесть, ни сомнения. Особенно опа­сен, даже страшен, «культурный», «образованный» дурак, опирающийся на знания и авторитеты. Самолюбие его без­мерно, мораль ему неведома. Он может сделать все, что угод­но, особенно влечет дурака страсть к разрушению, к пере­делке мира. Я думаю, что мир будет разрушен «культурными идиотами» типа физика Сахарова.

Технические знания и всякая техническая ловкость, сно­ровка и умение влекут посредственного человека. В них он черпает свою силу, преимущество перед другими людьми. Напротив, личности, богато одаренные поэтически, глубин­но, философично, часто бывают небрежны к технике. При­меров множество.

О тайне

Для серьезного, глубоко мыслящего человека мир полон тайн, тогда как образованный, культурный обыватель дума­ет, что он знает все на свете. Священные книги древности полны тайн. Самая же великая тайна есть — Христос.

1 февраля 1990 г.

Поколение «шестидесятых»

— поколение «плесени». Была такая статья в газете о молоде­жи того времени 3 . Капризное, злобное, ничтожное поколе­ние, задумавшее переделать ослабевший мир, <. >.

«Бедный» Шнитке, эдакий Оливер Твист, сирота беспри­зорная, живший чуть не впроголодь. Для них, двоих-троих, организован специальный хор при министерстве Культуры СССР под управлением Полянского (не поет ничего друго­го). Специальный оркестр разъезжает по всему свету во главе с дирижером-зазывалой Рождественским.

Бедный Оливер Твист становится похож скорее на друго­го героя — Феджина (Фейгина). Все это сделал б<ывший> министр Культуры СССР В. Ф. Кухарский, воспылавший особой страстью к композиторам-шенбергианцам. И они его отблагодарили, да как еще. Облили с ног до головы нечи­стотами (в печати). Поделом вору — мука.

Алексей Борисович Вульфов 4 работал один по Фестивалю с 1 ноября и до последнего дня 5 . Сапожников работал хоро­шо, вникал в дело. Отошел от дел с конца декабря — как-то охладел. Никакого участия высшего руководства Союза. Диментман 6 оказал б<ольшую> помощь в период некоторого упадка работы — XI-1989 года. Флярковский 7 — его сотруд­ничество в последнее время было очень полезным и ценным. Принес Опыт и знания оперативной работы в подобных мероприятиях. Дмитриев 8 , А. Чайковский 9 , Ю. Саульский 10 (композитор-аранжировщик) не посещали.

Благодарность. В. И. Рубин 11 — был наиболее деятельным участником работы Организационного комитета. Вульфов, Кочетков 12 — судьба Фестиваля лежала на плечах этих людей.

Юрий Михайлович Мухин 13 — заведующий транспортом и гостиницами. Очень хорошая работа. Иностранная комиссия Союза работала как часы. Никаких хлопот с иностранцами не было. Щербак В. Л. 14 и все, кто были заняты — поощрить.

Достоин поощрения Вл. Фед. Логачев 15 в иностранной комиссии. Премировать окладом: Мухин, Логачев, Щербак, Вульфов, Кочетков, Сапожников С. Р. 16 . Горячев 17 из Му­зыкального фонда — хорошая работа.

Незаконное дело

Гнуснейший вид паразитизма, поощрение бездельников и карьеристов – получение денег за исполнение музыки клас­сиков.

Хор 18

Активность комиссии в подготовке программ. Разнооб­разие, в то же время свобода в выборе программ для респуб­лик. Не было попытки навязать какой-либо однообразный стиль (выдавая его за единственно верный, современный и т. д.), «играть в одну дуду». Готовили Фестиваль 1,5 года.

Связь с министерством. Пресс-конференция — слабая, мало народу (Казенин). Пресс-центр (Егорова Софья Кон­стантиновна 19 ) работал слабо, не на уровне. Критики — мало.

Келле, Золотев, Масл<овская> 20 отказались нам помочь, ссылаясь на занятость. По поводу позиции газет — равноду­шие редакторов по музыке. Если взять отклики газет и жур­налов на хоровые концерты, то их почти не было, хотя залы были полны и успех артистов был высоким.

Отсутствие интереса, или вялость, или враждебность, ко­торая десятилетиями воспитывалась в людях, особенно из числа «интеллигентов около искусства». Она не так-то легко проходит. Специально палки в колеса, может быть, и не ста­вили, но и не помогали.

Программы и проч.

Борьба СК с хоровой культурой страны и, особенно, с Рус­ской культурой. Унижение ее в журналах. Преследование хоровой музыки, уничтожение хоровой секции Союза (обра­щение). Музыкальная жизнь не так велика. СК — 2500 чле­нов всего. Можно всюду рассадить своих людей, покрыть страну сетью и управлять жизнью с помощью этих немногих клевретов. В руках нескольких людей сосредоточена гигант­ская, бесконтрольная власть.

Хр<енников> — член идеологической ком<иссии>, заме­ститель председателя комитета по премиям, глава Союза, Председатель [комиссии]. Печать Союза всегда подчинена интересам Хр<енникова> и Щедр<ина>. Она не только воз­дает им царские почести, но и третирует всех тех, кто не уго­ден.

Казенин. Занимал должность зам<естителя> председате­ля СК РСФСР, член коллегии Министерства, секретарь парт<ийной> организации. Потом — зам<еститель> мин<истра> Культуры СССР, теперь он руководит СК РСФСР. Что же это за Союз РСФСР без Б. Чайковского, без Эшпая, без Леденева, без Гаврилина, без Светланова? Каки­ми серьезными вопросами, связанными с нашей жизнью, занимается Союз? Распределение Государственных денег. Получая от Государства громадные деньги и фактически вла­дея ими, руководство ставит всех композиторов в рабскую зависимость. И в этом рабстве люди живут десятками лет. Поэтому никто не оспаривает никаких решений начальства. Поистине — самодержавная власть.

Внимание к хоровой музыке 21 . Дело, в большинстве сво­ем, оборачивается стилизацией или имитацией образцов православной музыки, главным образом, композиторов Московской школы, возникшей под сильным влиянием П. И. Чайковского, С. И. Танеева. Я имею в виду Архангель­ского, Чеснокова, Калинникова, Гречанинова, а также С. Рахманинова, умелого мастера, внесшего в обиход эле­менты церковной архаики, использовавшего ярчайший тематизм древних Знаменного и Киевского распевов. Можно отметить отличную церковную музыку Леонтовича, Стеценко и талантливого белоруса — Туренкова.

Рядом с повторениями образцов церковной классики, ра­зумеется, встречаются и талантливые новообразцы подобной музыки. Лучшим из них мне представляется «Литургический концерт» Н. Сидельникова — сочинение, написанное с раз­махом, с большой любовью к музыке церковного обихода и отличным знанием ее. Тут есть и по-настоящему вдохновен­ные страницы, особенно великолепен хор «Иже Херувимы», где Сидельников является достойным преемником классиче­ских мастеров. Это поистине замечательная, образная музы­ка, производящая большое впечатление. Литургия написана вся в светлых тонах, характерных для музыки православия. Решительно преобладает мягкий мажорный тон, возвышен­ный и благородный. Сидельников внес много нового в эту традицию, симфонизировал форму и сообщил ей движение (хотя в целом «Литургия» несколько затянута из-за обилия музыки). Мастерство Сидельникова очень высокое.

Интонационные новации, чуждые православию синкопы, мелодические образования, близкие хроматической (опер­ной) музыке, несколько тревожат чуткое ухо, но, в конце кон­цов, с этим вполне можно мириться. Ведь предшествующие мастера и ранее использовали бытовые интонации своего времени. Словом, работа эта — серьезная удача композитора.

Возрождение Христианства в России, а элементы этого воз­рождения ясно видны так же, как видна и злоба, которую оно вызывает, несомненно приведет и к новому его ощущению, пониманию, к новому чувству этого великого и вечно живого учения. С этим пониманием и чувством будет связано и новое Христианское искусство: и светское, и храмовое, церковное.

Карин Койт (Эстония). Писательница, беседовал с нею

«Н[овый] Мир» № 12 за 1989 год.

«Словом, все по-хорошему».

Стр. 224. Вячеслав Сербиненко (О Чаянове-писателе).

История иезуитов XVII века, франкмасонов XVII и XIX веков, антропософов XX указывает нам, что существуют методы социального воздействия, при помощи которых небольшая кучка лиц может повергать в духовное рабство широкие народные массы. Причем идеи и волевые им­пульсы, внушаемые этими организациями народным мас­сам, нередко ими самими не разделяются, а лишь исполь­зуются как средство для осуществления иных идейных заданий 22 .

Вторжение в современную музыкальную жизнь России [этого] пласта великого искусства может [круто] изменить соотношение сил в художественном творческом процессе наших дней 23 . Вопрос о том, что «современно», что «несо­временно» на основании опыта якобы «передового», «ново­го» и авангардного искусства (консервативного), становит­ся смешным и нелепым. То, что было разрушено почти «до основания», оказывается все еще живым, действенным, не только не потерявшим своей художественной силы, особен­но на фоне «мертвечины» лживых государственных доктрин и столь же лживых «квазихудожественных» истин шенбергианского учения, насаждаемого теперь мощью перестроеч­ного государства, оказывается, жило в людях и живет, исто­чает жизнь. Почти убитое, традиционное искусство России живо, оно любимо, и для того, чтобы оно . <фраза не завер­шена. — А. Б.>

О Новом Бюpoкрате:

Слова шута Риголетто из одноименной оперы Дж. Верди: «Когда вы любезны — вы вдвое противней» 24 .

Сталин и его соратники: Свердлов, злодей и убийца Буха­рин были свирепы, по колено в крови. Кому-то ведь нужно воскрешать Бухарина. Эти люди берут на себя и кровь.

О Пастернаке. Доктор Живаго

Отдельные глубокие (хотя и далеко не всеобъемлющие) мысли П<астернака> о жизни, о Человеке и его предназначе­нии, о времени, о Революции, надругавшейся над Челове­ком. Но Революция — очень сложное и многосоставное яв­ление. Вожди Революции знали, куда они ведут жизнь. К ус­тановлению господства <самих> и рабства для всех осталь­ных. Эта мысль не покидала их. Теперь они кличут новое по­коление русских на другую дорогу, обещая сытую жизнь и златые горы, рай для всех, успех и славу для тебя лично. Они лгут во всем.

Здесь будет карикатура на Америку. Власть — лоббистов.

Ныне государство насаждает государственное шенбергианство.

Бывает, и часто, искусство, которое служит власти. Оно может быть великим или ничтожным, это зависит от Власти и от Художника. Но бывает искусство, которому служит са­ма Власть. Такое положение дел создалось в нашем теперешнем Государстве, когда Власть служит Чужому искусству <. >, считая его за главное, поклоняясь само чужой силе, от которой зависит, и заставляя подчиняться этой силе своих подданных.

Октябрьский переворот обозначил, что мир вступает в эпоху религиозных войн, наиболее жестоких и кровавых конфликтов. И началом этой чудовищной эпохи послужили Октябрьский переворот и начатая новыми владыками Рос­сии чудовищная гражданская война против своих народов (в первую очередь), которая никогда не прекращалась. Еще со школьных лет я запомнил лозунг Ленина: «Превратить им­периалистическую войну в войну гражданскую». Это означало эпоху Террора, не прекращающуюся до сего дня. Внутри страны действует большая сила, сознательно провоцирую­щая разнообразные конфликты, восстанавливающая одни народы против других, одну группу населения против дру­гой. Все это обрело «профессиональный» характер благодаря бесконечной практике и опыту.

Песни Западных Славян 25

Над Сербией смилуйся ты, Боже

Полюбил королевич Янош м. б. 2 голоса

Битва у Зеницы-Великой «Радивой поднял желтое знамя»

С Богом в дальнюю дорогу

Хор, оркестр

Музыка шенбергианцев — какие-то вышедшие из моды джинсы. По Союзу гастролируют авангардисты из Европы — Гос<ударственное> искусство, пришедшее на смену (чему?).

Давно и настойчиво приходит в голову мысль, что Рево­люция (Октябрьский переворот) была не столько социаль­ной, сколько религиозно-национальным переворотом. <. >

Каждый народ имеет свою особенность, и эта особен­ность запечатлена в культуре народа. Надо беречь родной язык, родную речь, свою музыку, свою национальную осо­бенность, общность — все, что отличает людей одного от другого, один народ от другого, все, что придает разнообра­зие, разноцветность и красоту миру, в котором мы живем.

Г. Свиридов [подпись]

Для газеты «Московская правда»

Хренников

– поистине историческая личность, положившая государ­ственный штемпель и свою тяжелую черную печать на целую эпоху Русской музыки. Надежды на какую-либо перестрой­ку дела в нужном направлении надо оставить. Это[т] человек ничему не научился и ничего не понял, кроме одного. [Все это пройдет.] 26

Почему повесть называется «Собачье сердце »? Да потому, что Собака привязывается к Хозяину. Смирный и ласковый пес жил до операции и после операции у профессора Преоб­раженского. Кто его хозяин? У профессора Преображенско­го он и доживал свои дни, как ласковый пес. Но у Швондера он стал человекоподобным убийцей.

Руководство Союза композиторов, их главное дело — это «дуванить дуван», делить и расходовать между собой госу­дарственные миллионы.

Пендерецкий

— пышная, псевдохристианская, фанерная бутафория.

Апрель 27 . Страстная неделя — среда. Время разрушения правящего партмеханизма. Впереди, очевидно, создание Но­вой (модернизированной марксистской) партии. «Те же рач­ки в иных мешочках», — как говорил дед Иван Егорыч.

Жизнь между тем — все безотраднее, все безнадежнее, унылее, беспросветнее для людей не только моего поколе­ния (стоящего перед открытыми уже могилами. Да где и по­хоронят? Хоронить некому, некому и хлопотать место для могилы), но и более молодых. Эти все люди сброшены со счета. Расчет только на молодых, воспитываемых теперь, уже в наши дни. Можно смело сказать, что это будет ужасное поколение, способное на все под командой своих вождей.

Мировое правительство, «европейский дом» и пр<очая>, совсем уже утопическая, галиматья. Совершенно ничтож­ные люди вертят миром, недомерки какие-то. Рабская жизнь — как идеал существования.

О театре

говорил В. Рубин, он вчера был в театре С<оветской> А<рмии> на юбилейном спектакле. «Никчемное, бессмыс­ленное, ничтожное дело, без какой-либо идеи, без света, без искры Божьей». Театр выродился. Актер подмят тиранией «концептуальной» режиссерской посредственности.

Весь пафос Любимова и др. — «кукиш в кармане» парт<ийному> чиновнику. Самое интересное, что этот парт<ийный> чиновник был так туп, так глуп, что более все­го на свете любил этот дерьмовый театр. Поистине, «русский дурак» — самый монументальный дурак на свете. Теперь весь этот театр, <. >, ищет новую платформу, новую идею. Но он не способен ничего найти.

О Пастернаке:

пишет его падчерица Емельянова («Наше наследие» № 1 1990 год) 28 .

В гробу сравнивает его вид с мертвым Блоком и мертвым Толстым (мания возвеличения, род салонной болезни. ). Люди, съеденные тщеславием. Между тем знаменитый и разрекламированный роман — сильно уязвим по собственно литературной части 29 . Язык неточный, эклектичный, лишен­ный сочности, самобытности, общеинтеллигентный жаргон. Народные сцены попросту никуда не годятся. Военные сце­ны фальшивы насквозь, да и как их мог написать человек, не бывший под огнем, не «нюхавший пороха», что называется.

В Русской литературе военная тема занимает большое ме­сто: от Лермонтова, Толстого до Бондарева. А здесь человек под огнем, движимый чувством самосохранения (инстинк­тивным), стреляет так, чтобы не попасть — маловероятная, нелепая, неестественная ситуация. Народные типы похожи лишь на прислугу, на «дворовых людей». Поступки героев направляются только авторской волей, в них нет самостоя­тельной жизни («Какую штуку выкинула моя Татьяна. Вы­шла замуж. » 30 ). «Фрейшютц», разыгранный «перстами роб­ких учениц» 31 ; что-то кропотливое, комнатное, малоталант­ливое. Проницательный взгляд Блока, никогда не ошибав­шегося. (Редко ошибавшегося 32 .) Что-то назойливое, агрес­сивное, бестактное, лезущее вперед. Да и сами страдания увенчанного лаврами писателя и надежно ими защищенного от всяких посягательств. И тут же стихи: «Я весь мир заставил плакать (именно весь мир, никак не меньше) над красой зем­ли моей» 33 . <. >

Аля Ефрон, тоже как будто бы несчастная, судя по всему крепко связанная с Чекой. (Отец, возлюбленный Муля, устраивающий попавшей в беду любовнице «комфортабель­ную» ссылку.) Отношение дочери Цветаевой к такой же не­счастной деревенской бабе, сосланной на холодный север, на край света, без всякой уже надежды выбраться оттуда, без знакомого Пастернака, который присылает по 1000 рублей. Я думаю, таких денег старуха и не видывала никогда. Как же называет эта молодая особа русскую старуху-крестьянку? «Кулачка»! Т. е. — преступница, потому что она — Русская 34 .

Из письма М. И. Федоровой

и П. А. и С. П. Наумовым

Полтава, 30 июля 1879 года 35

«. если бы Вы могли увидеть сельскую картину Малорос­сии, дышать ее животворным воздухом и слышать носящую­ся по полям песню. »

«. Оборотная сторона животворящей полтавской меда­ли — жиды; в скором времени и сам город, и поместья Пол­тавы будут в руках жидов — это сознают сами полтаване, а жиды действуют так поддержки откуда-то ради».

«. Заяви при случае, что сукиносынская дорога дейст<вительного> ст<атского> советника Полякова ниже невероятия: рельсы истрепаны, вагоны коптятся и заражены промозглым запахом, невыносимым, удушающим. »

Из письма В. В. Стасову

Ялта, 10 сентября 1879 года 36

«. В Одессе был в двух синагогах на богослужении и при­шел в восторг. Запомнил крепко две израильские темы: од­ну — кантора, другую — хорового клира – последняя унисон; не забуду их николи».

Из письма И. Ф. Горбунову

Петербург, ночь с 4 на 5 января 1880 года 37

«Дальше, вперед, тем же творческим путем; . дальше, вперед, с тою же силою правды, любви и непосредственнос­ти». (Только 2-я половина фразы.)

Из письма J 1. И. Шестаковой 38

«. Черт бы побрал этих биржевиков, разгаданных сфинк­сов XIX века. Вот на кого наткнулась Русь, мною грешным любимая! Господи!»

Мое замечание: Ныне мы свидетели того, как этот малый и якобы угнетенный народ пожирает одну христианскую им­перию задругой.

Из письма Л. И. Кармалиной

Петербург, 20 апреля 1875 года 39

«Великоросса я немного знаю и мне не чужда его сонли­вая плутоватость под дымкой добродушия, как не чуждо его горе, в самом деле его тяготящее».

Из письма А. А. Голенищеву-Кутузову

Петербург, 22 мая 1875 года 40

«Твори, как дух велит и судиям прости».

20 октября 1875 года 41

«Раскаяние — великое дело. Беда в том, что талмудистам раскаяние недоступно, они слишком крепки мертвой букве закона, слишком бездушные рабы».

Из письма В. В. Никольскому (историку)

28 июня, Петроград, 1870 год 42

«Прочтя Ваши "Записки (по истории русского языка)", почуял звук родной страны — обращение к образной, народ­ной русской речи, к тому могучему слову, которое как будто намекнет, ан смотришь — не все сказано. А что нужно возбудить естественные силы в искалеченной русской речи — это сомнению не подлежит; а что вместе с пользованием рус­ской речи понравится и русская мысль — это тоже сомнению не подлежит. Русская современная речь — то же, что человек, носивший внутренние каблуки и узкую обувь, от которых у него ногти вросли в неподлежащие места и образовали наро­сты дикого мяса. Надо вырезать посторонние наросты и обуть больного (хотя на время) в лапти; а то вместо человече­ской походки происходит какое-то шатание. Недавно случи­лось прочитывать нечто о русском воинстве — наипаче о нов­городском и псковском, — разумеется, старинном воинстве. Что за хватающая образность в названиях. и какая сердитая, вкусная, самобытная терминология. Как меня тянуло и тянет к этим родным полям. недаром в детстве любил мужиков послушивать и песенками искушаться изволил».

Арс<ению> Арк<адьевичу> Голенищеву-Кутузову

10 ноября 1877 года 43

«Не может быть, чтобы я был кругом неправ в моих стремлениях, не может быть».

«Жизнь дана для того, чтобы жить, а искусство живет и растет только в борьбе с теми цадиками, которые мнят устроить из него нечто вроде Талмуда 2-го издания. »

Из письма М. А. Балакиреву

Петербург, 26 января 1867 года 44

«. Во всей Европе относительно музыки царят и заправ­ляют всем два начала: мода и рабство. »

26 апреля 1990 г.

Милой моей Эльзе сегодня — 70 лет.

Большое, хорошее событие. Тридцать семь лет мы прожили вместе (больше половины ее жизни). Много было хоро­шего при общей тяжелой обстановке. Самое главное — было постепенное движение к правде о жизни, медленное, но не­уклонное.

Благодарность Тебе, Господи!

Оставляю в стороне очень важный момент: закрытости душевной моей подруги. Что она таит в своей душе? Это ос­талось для меня загадкой. Впрочем, я не Эдип, чтобы ее раз­гадывать.

Что-то, очевидно, есть на душе, темное пятно какое-то. Есть!

Русская поэзия и стихи на русском языке

Первая — выросла из самой народной почвы, из самой русской земли. Ее путь — от древних песен, былин, духовных стихов и т. д. (Пока этот вид народного поэтического искус­ства не изничтожился в частушке, в куплете под гитару; це­лый сонм Одесских куплетистов, песенных блатарей вроде Утесова, Бернеса, Высоцкого etc .)

Русская поэзия: от Илариона, «Слова о полку Игореве», послепетровская «европейская» поэзия, Ломоносов, Тредьяковский, Державин, Батюшков, Пушкин и далее до наших дней — Русская поэзия.

Послереволюционная эпоха: Блок, Сологуб, Гумилев, А. Белый (не-поэт « par eccelenza »). Нет собственно поэзии, есть рифмованные мысли, иногда чувства, ощущения, ка­кие-то неглубокие озарения.

Золотому божку верил,

А умер от солнечных стрел.

Думой века измерил,

А жизни прожить не сумел.

Единственная его строфа 45 .

Гении: Блок, Есенин.

Судьбы: А. Белый, Клюев, Гумилев.

Перелом в творчестве Есенина — 1922 год. Поэма «Пуга­чев», гибель Революции, гибель России. С этого времени в стихах Есенина лишь одна тема, чисто лирическая — «Гибель самого Поэта». Как бы спешит выговориться, уезжая в даль­нюю дорогу.

Роковое противоречие между народом и дворянской интел­лигенцией было снято Лениным с подкупающей простотой. Уничтожены – оба!

Интеллигенты «почитались» как «говно», русский народ, обманутый обещаниями земли и дележа прибылей от фаб­рик и заводов, мгновенно разложился в грабеже, пьянке, безбожии и распутстве. Перебиты аристократы, класс госу­дарственного чиновничества, фабриканты, землевладельцы, духовенство и вся церковная среда.

Неслыханная утрата, лишившая народ какой-либо нрав­ственной опоры и отдавшая его в руки Швондера, воцарив­шегося над всеми народами, сбитыми в интернациональную кучу, доносившими друг на друга, убивавшими друг друга, оскотинившимися до потери всего человеческого.

Поэзия Русская: до Рубцова, Передреева, Прасолова (кни­га Кожинова) 46 , Вл. Соколова, Куняева, Кострова, Ю. Куз­нецова, Лапшина. Некая вялость, прибитость средой, всеми этими Ваншенкиными. <не окончено. — А. Б.>

О духовной музыке Рахманинова, Танеева, Чеснокова («знатока»!), Гречанинова и иных. Мусоргский — великий духовный композитор (русского православия). Он открыл заново корневое русское искусство. Оно получилось из слия­ния древнего Византийства, попавшего в Россию, попавше­го в глушь ее (на Север), в раскол, в культурную изоляцию, и там расцветшее невиданным цветом. Его не коснулось секу­ляризированное, обмирщенное, филистерское искусство Европы, абсолютно лишенное Божьего Духа, Высоты, Не­постижимой тайны. Искусство полнокровное, могучее, хранившее народный дух, контактное с природой и ее жизнью, наполненной изначально Божественного смысла — непости­жимого и вечного.

Сила музыки Мус<оргского> и тогда уже была почувст­вована замечательными музыкантами, но среди них не ока­залось (кроме Н. А. Римского-Корсакова) ни единого чело­века, понявшего и почувствовавшего эту ослепительную Гениальность. Более того, именно в Москве, под воздействием злобного и завистливого П. И. Чайковского, сложилось унизительно-пренебрежительное отношение к этому озарению, открытию. Чайковский, Танеев и их школа насаждали бес­крылый музыкальный академизм провинциально-европей­ского образца. Их музыка наследовала, главным образом, <музыке> Бортнянского, Веделя и других. Здесь не [с]толь­ко не было музыкальных дарований, Бортнянскому никак нельзя отказать в таланте, в мастерстве (Болонская выучка!). Но здесь не было ни одной истинно великой личности.

Лучшее, чего достигла эта школа, — «Всенощная» Рахма­нинова. Сочинение, несомненно, замечательное, много кра­сивой элегической музыки, чудесно звучит хор. Пользова­ние старыми темами киевского и знаменного распевов было большой находкой Рахманинова. Ему удалось найти этому мелосу новые и великолепные формы, гармонии прекрасны, хор звучит стройно и довольно разнообразно, хотя звучность несколько тяжеловата, густа, неразреженна, мало воздуха (как вообще у Рахманинова), все забито нотами, число их слишком обильно. Фактура решительно преобладает над ме­лосом, душа красиво грустит здесь, на своей Русской земле, но не летит к небесам.

Музыка элегическая, грустная, покорная, размягченная (или умягченная). В ней есть нечто «ватное», как в фигурах Бориса и Глеба на иконах Нестерова. Все это напоминает Владимирский собор в Киеве, который я безумно люблю, как люблю и музыку Рахманинова. Однако в музыке его нет не­постижимого, того, что составляет главное, Божественное в Христе, нет Таинства, мистичности его Страшных Тайн, нет чувства Запредельного Восторга, Космического Вселенского пространства. Нет чуда, нет расступающегося моря, несгорающих в пещи отроков. Нет Восставшего из Гроба, нет таинст­ва Воскресения, нет потрясения жен, увидевших отваленный камень и пустой Гроб. (Этого вообще нет ни в какой музыке.) «Христос воскресе из мертвых» — это лишь возглас Ликова­ния, но нет изумления, потрясения, внезапной тишины.

Зато одна песнь — «Ныне отпущаеши», песнь Симеона-Богоприимца, — представляет собой шедевр наивысшего до­стоинства по красоте, глубине, по Христианству, по вырази­тельности самого напева и гениальному претворению его в хоровом звучании, в форме и плетении голосов. Одна из луч­ших страниц музыкального искусства.

Лет 30—35 назад я как-то задал вопрос Серг<ею> Вас<ильевичу> Аксюку о том, что такое «додекафония» как идея. Он сказал: «Это отлично сконструированная (оборудо­ванная) мышеловка и, смею Вас уверить, многие в нее попа­дут». Человек серьезный и умный, он оказался глубоко прав.

Звонила по телефону приехавшая из Баку — фамилия Мовсесова — очевидно, армянка. Получил от нее два письма на протяжении 5 или 7 лет. Писала она о моей музыке (раз­ной) с большим сочувствием и теплом (последний раз о му­зыке к фильму «Воскресение»). Она росла вместе с Джемалом Далгатом (дирижером). Он стал потом зятем покойного Ю. В. Кочурова, женившись на падчерице его (забыл, как ее звали, кажется, Ляля — по-домашнему). Мать ее Ксения Мих<айловна> и бабушка Надежда Платоновна — две пре­краснейшие армянки, душевные, отзывчивые люди, сильно мне помогали по части здоровья 47 .

Мовсесова знает давно уже мой адрес, узнала еще в Баку, чтобы написать письмо. Говорит: «Езжу на Тишинский ры­нок за покупками. Стою перед Вашим домом, как перед ал­тарем». (Остановка троллейбуса.)

Удивительные слова. Каким чувством они вызваны? Ду­маю, не могу разобраться в нем. Бескорыстная совершенно, очевидно, в возрасте, близком к моему или немного помоло­же, интеллигентная речь, учительница музыки. Дай ей Бог здоровья.

Жуткой нищетой живут у нас люди — большинство их со­вершенно задавлены машиной информации, сатанинское оружие, «мирная» водородная бомба, вроде изделия <. > Сахарова, возведенного чуть ли не в святые. Апокалиптиче­ские времена.

Церковная музыка и Слово

Слово, логос — есть одна из величайших идей Христиан­ского Миропонимания. В Начале было Слово и Слово было к Богу и Слово было у Бога. Христос называется Бог-Слово. Из Слова по воле Господа возник Мир. Значение Слова в му­зыке Русского Православия как руководящей Идеи (не фор­мы, производные, сконструированные человеком). Между тем в церковной музыке (особенно крупных, длинных, про­тяженных форм) Божественное Слово [лежащее в Начале] теряет [всякий смысл] всякое значение, благодаря суесло­вию, бесконечному повторению типовых выражений: «Гос­поди, помилуй» и т. д.

Подобного рода музыкальные формы типа вариаций, концертов обычно горячо любимы хоровыми регентами, они дают возможность блеснуть разнообразными, чисто му­зыкальными эффектами, а также выгодными для сцены, для публики жестами, поворотами, взмахами рук и др. «пассажа­ми», имеющими иной раз значение в глазах малоискушен­ной публики и содействующими успеху и славе того или иного регента-дирижера.

Именно на безнравственность общества, на безнравст­венность той или иной профессиональной среды опирается дурная власть или те, кто ее домогаются. Научная среда заня­та на 90 или более % производством смертоносного оружия и усовершенствованием его убойной силы, чему отдал поч­ти всю свою жизнь ученый-физик С<ахаров>, все свое на­пряжение ума и сердца вложивший в «Бомбу», объявляемый в газетах и журналах, активно несущих зло, Совестью России. Это ли не ужас? Не бред ли это? И миллионы людей принимают на веру все, что пишут газеты, журналы, все, что говорит TV .

О НЕПОНИМАНИИ МУЗЫКИ (ИСКУССТВА – ВООБЩЕ)

В последние годы жизни генералиссимуса И. В. Сталина обстановка в стране стала ужасающе мрачной: постановле­ния следовали одно за другим, едва ли не все отрасли под­вергались суровой критике, люди жили в страхе «за каждый миг своей жизни», и казалось иной раз, что Бог дал ее чело­веку напрасно. Я уже не говорю о бесконечном количестве ссылаемых в лагеря, казнимых и т.д. Вообще-то всякий, каждый человек был под подозрением, под наблюдением почти постоянным. Ведь кроме официальных чинов тайной полиции, бесчисленные шпики, тут же рядом с тобою рабо­тающие, живущие, сочиняющие музыку, стихи, пьесы, игра­ющие на скрипках, роялях, барабанах, критики, ставящие отметки каждому сочинению и каждому композитору, кото­рые были разделены на категории в соответствии со своими наградами, титулами и пр. Разумеется, не все, но часть их исправно писала доносы. Но в марте 1953 года эта машина вдруг дала неожиданный сбой, резкий толчок, остановку. Через несколько дней все как бы пошло по-старому, но не совсем, а как бы «по видимости». Все, каждый порознь (за всех ведь не могу ручаться) понимали, что событие эпохи свершилось, но что будет дальше — ждали.

Xoровой цикл Блока 48 Xoровыe сочинения на сл<ова> Блока «Песни безвременья»

(хор, солисты, оркестр, орган)

1. Мы живем в старинной келье.

2. Ветер принес издалёка.

3. Тяжко нам было под вьюгами.

6. Зайчик (женский хор).

8. Весна и колдун.

10. Верю в солнце завета.

11. Когда я прозревал впервые.

Духовный концерт 49 Песнопения и молитвы

1. Неизреченное чудо. Впервые исполнено 2 февраля 1992 года в Б<ольшом> зале Московской консерватории. IV Всемирный фестиваль Православной музыки. Хор<овая> Капелла С<анкт>-Петербурга, дирижер Чернушенко.

3. Достойно есть.

4. Рождественская песнь.

5. Слава и Аллилуйя.

6. Неизреченное чудо.

[Три] четыре стихиры

Кондак о мытаре и фарисее. Б<ольшой> хор. Заутренняя песнь. Господи, воззвах к Тебе.

Надо бы исследовать, коротко описать механизм возник­новения власти у новопризванного к ней человека типа 3.<?>

Всепетая Мати 51 .

Покаяние блудного сына.

Помилуй нас, Господи.

Ленинград. Музыкальная жизнь города

Союз композиторов (очень влиятельная организация). Обком — Союз — далее Филармония, театры, учебные заве­дения — система, безукоризненно работавшая. Петров, поса­женный Холодилиным и Шостаковичем, у власти уже лет 30.

Москва Малый театр Юрию Соломину Виктору Коршу­нову

Горячо поздравляю любимый Малый театр с Новым го­дом Счастья и успехов всем вам дорогие друзья Свиридов

Москва Бакунинская 83 Капелла Юрлова Художествен­ному руководителю Станиславу Дмитриевичу Гусеву

Сердечно благодарю весь коллектив хора за великолеп­ный концерт в Большом зале Счастливого Нового года! Геор­гий Свиридов

Дорогой Владимир Иванович Сердечно благодарю Вас и Ваш замечательный оркестр за концерт в Большом зале Же­лаю всем вам счастливого Нового года Свиридов 52

Санкт-Петербург Мойка 20 Капелла Глинки Владиславу Александровичу Чернушенко.

Горячо благодарю Вас и весь коллектив хора за концерт в Большом зале Консерватории Желаю всем счастливого Но­вого года Свиридов

Письма и телегр. XII-1996 г.

Калуга площадь Старый торг [администрация Калуж. Об­ласти] губернатору Сударенкову Валерию Васильевичу

Поздравляю с успешным завершением конкурса камер­ных ансамблей имени Танеева значительным событием в культурной жизни России Желаю лауреатам и всем участни­кам конкурса больших творческих успехов Георгий Свири­дов 21 дек

[Глубокоуваж Ал-др Вл. Вас Сердечно благодарю Вас за поздравительную телеграмму] 53

Тетрадь 1989-1990 (II)

Обозреватели по искусству программы «Время». Одни и те же — Розен-Бестужева, Чернова, еще фамилии — не помню <. >.

Опытные (похожие на оценщиков из ломбарда своим до­бродушием), с завидным постоянством из года в год, из пя­тилетки в пятилетку расхваливающие одних и тех же людей <. >, милых их сердцу, и, наоборот, ловко, находчиво и уме­ло старающиеся принизить то, о чем нельзя умолчать вовсе. Самое же благородное — это делать вид, что многих явлений искусства и вовсе не существует.

Поездка в Париж 1961 г. 1 , весна (полет Гагарина). Отель «Кайре», специализировавшийся на приеме сов<етских> граждан. Хозяйка с б<ольшим> крестом на груди (старуха) выходит в столовую к обеду. Комнаты неважные, маленькие, но еда — прекрасная. С нами была делегация художников: С. А. Герасимов, Шмаринов (кажется), еще кто-то. Шапо­рин, Баласанян и Шнеерсон в качестве переводчика. Шост<акович> был зван, но не поехал.

Школа-канторум, Консерватория, Гр<анд> Опера (балет и закулисные визиты). Т<еат>р Сары Бернар, впоследствии переоборудованный под конц<ертный> зал (где были наши концерты в 1969 г. и 1974 г., а также в т<еат>ре Шанз-Элизе).

Спектакль «Аарон и Моисей» Шенберга в день открытия в Израиле суда над Эйхманом. Весь цвет Парижского Еврей­ства. Дамы в драгоценностях. Театр оперы Западного Берлина (кажется?), дирижер Герман Шерхен. Впечатление, я бы сказал, изрядное, но тяжкое, густое, кровавое действо, поло­вые акты на сцене, жертвоприношения, сливание крови из тел в сосуды и прочие иудейские прелести. После окончания спектакля в ушах стоял 12-звучный аккорд, долго не мог избавиться от него – несколько часов. Танцы — слабенькие, под воздействием «Весны Священной», но более хилые.

Знакомство с Гофманом и его семьей. Пасха у него дома (из гостей я был один). Дивная русская обстановка, какой в Советской России уже не было нигде. Все уже было истреб­лено. Комнаты огромные, на тихой улице Лев<ого> Берега, на стенах маленькие картинки (этюды) Дега, прелесть, изы­сканность. Стол, по-русски заставленный, «кто чего хочет».

Французы: Руар, еще кто-то. С большой симпатией, спокойно и непринужденно.

Встреча в такси, случайная, с шофером — братом П. Б. Ряза­нова, он сначала таился, а потом, узнав о смерти П. Б., запла­кал и открылся нам. Слезы Русского человека, сохранившего еще живое сердце, а у советских-русских оно уже окаменело.

Слушание Новой Фр<анцузской> музыки, ничего как-то не понравилось, что даже удивительно.

Прогулки по городу. Лувр (дивный), музей импрессиони­стов, бульвары, Опера, злачные места. Храмы. Монмартр и прочее. Версаль. Шартр. Латинский квартал, набережные, рынки и многое другое. Шумно, забавно, но надоедливо. Мелкая жизнь. Богатство в несколько этажей.

Пока еще нам трудно понять друг друга. Россия, если ей еще суждено существовать, изжила «левизну», которая ей обошлась очень и очень дорого. У французов есть еще и Шартрский собор, и церковь Троицы, и Мадлен, и святой Августин. У них еще все впереди! Вот когда на месте Нотр-Дам де Пари будет зловонная яма с подогретой (водой) жи­жей для небрезгливых купальщиков и купальщиц, тогда мы будем разговаривать, понимая друг друга.

27 февраля 1990 года

Выступление по радио (иностранному, кажется англий­скому) академика Заславской. «Догмы марксизма изжили себя» (это было ясно уже в 1918 г. и не позднее 1920 г. взрослым людям того времени). Коммунизм оказался утопией, автоматически отбрасывается и социализм, также ненужный. Необходим возврат к капитализму, т. е. к власти над миром Еврейского банкира, современного, разбухшего от Золота Ирода, царящего над миром.

Дама продолжает: «Иного нет у нас пути» (интересно, у кого это у нас?). Эти слова я слышу с самого детства, и даже детей заставляли петь: «Иного нет у нас пути, в руках у нас винтовка».

Запись в Дневниках (или Записных книжках) Ал. Блока, сделанная во время мировой войны: «Придут немцы, уста­новят порядок . » 2 Это конечно же — от отчаяния, от созна­ния безвыходности русской жизни, от ее хаоса, нелепости, несправедливости, которая казалась тогда «чудовищной». (До подлинно чудовищного он не дожил, хотя и предчувст­вовал его.) Но сама мысль — любопытна. Тогда немцы мно­гим еще казались воплощением порядка. Теперь же всё сме­шалось в кучу и лишь голова «Золотого Жида» торчит и воз­вышается над хаосом мировой жизни, измельчавшей до ко­мариного бытия, до существования «поденки», до балагана парламентаризма, верховных советов, больших и малых курулданов < sic !>, национальных собраний и пр., и пр.

А над всем этим царит «Золотой Жид» в алмазной короне с лицом Ирода.

Искусство XX века, в особенности т. н. «левое» искусство, сильно погрешило против человека, воспевая и сильную личность, и сатанизм, и кровавые жертвы, и абсолютную свободу «индивидуализма» как идею жизни, безнравствен­ность, безбожие и гнуснейший цинизм, право человека на убийство (порок, оказывается, вовсе не порок, а всего лишь особенность человека), разврат — как нормальное бытие со­временного общества. Разумеется, было бы нелепым все ис­кусство века свести к упомянутым идеям, но процент ущерб­ного, антихристианского.

Искусство XX века, в нем много ущербного, нездорового, а еще больше циничного. Зло начинают смаковать, когда ему нечего противопоставить. Этому смакованию зла, а, в сущ­ности, воспеванию его <фраза оборвана. — А. Б.>. Вся жизнь видится в карикатуре, в шарже, в гротеске.

Наиболее замечательным произведением Булгакова представляется мне «Собачье сердце». Жизнь как царство Швондеров, которые сидят в каждом углу, в каждой ячейке жизни, в каждой щели, начиная от Верховной государствен­ной власти до конторы жилуправления. Чудовищное изоб­ретение гениального профессора Преображенского.

Русский гений: Преображенский не просто профессор, это же гений или столь же замечательный человек гениаль­ного озарения. Что такое «Гений» по Булгакову — это чело­век озарения. Там, где нормальный культурный и образован­ный ученый-профессионал видит лишь нарушение некоей нормы, гений видит пути нового движения жизни.

Нравственность Преображенского — в том, что он гово­рит сам себе: «Природу не надо улучшать, она знает, что тво­рит, она сама есть Божественный промысел и управляется высшими законами. Человек может использовать эти зако­ны, усовершенствуя их и обращая их себе на пользу, но не вторгается в существо законов природы».

Коммунизм — Дымовая Завеса антихристианства, нарисо­ванный на тюле макет якобы будущего общества процветания и всеобщего равенства. На деле же было установлено рабовла­дельческое общество библейского образца. Все нации, кроме одной, были в равном — абсолютно рабском положении.

Библейская жестокость, чудовищная, всемирная, вселен­ская. Возьмите Ленина, Сталина, Зиновьева, Бухарина, Троцкого, Эпштейна-Яковлева или Пол-Пота, Мао, Чаушеску, Андрея Марти, ужасающий портрет которого написан Хемингуэем 3 .

Радиопередача «Всемирной службы» Московского радио 8 Марта (праздничный день!). Выступает некто под фамилией Поздняков. Откровенно расистская, русофобская передача. Под одним номером — два крупнейших писателя, властите­ли дум: «Солженицын (произносится без имени) и Василий Аксенов». Так сказать: «Мы с братом».

Сюрпризы (неожиданности?): Чернобыль, СПИД, кровь расстрелянных войсками, кровь несчастных солдат, выпол­няющих «интернациональный долг», «усмиряющих» нацио­нальные чувства афганцев, армян, абхазцев, азербайджанцев, раскол (православных) церкви, насаждение униатской религии (этот нож в спину православия), другого времени для решения этого вопроса якобы не нашлось. А в самом де­ле — время выбрано.

Вопрос: «Как обстоит дело с обучением русских в музы­кальных училищах, консерваториях и т. д.?»

Ответ: «Им плохо живется!»

Таким образом, здесь вопрос и социальный, кроме нацио­нального.

Идеологи Партии открыли все шлюзы для потока зловон­ных нечистот. Люди оглушены ревом, выдаваемым за музы­ку цивилизованных стран. СПИД, проституция, убийства и расстрелы, Чернобыль, малолетний разврат, умноженные цивилизацией прелести культуры.

Эпоха «Застоя»

Эпоха Брежневского консерватизма была не так уж пло­ха. Это была эпоха глубоких предчувствий. В ней вызревала большая национальная мысль, находившая себе сильное творческое выражение. Я имею в виду творчество Ф. Абрамова, В. Шукшина, плеяды поэтов: Н. Рубцова, А. Передреева, С. Куняева, А. Прасолова, Вл. Соколова, О. Чухонцева, (еще кто?), Викт. Астафьева, В. Белова, Ю. Бондарева, Е. Носова, В. Крупина, В. Распутина, русскую критику: В. Кожинова, М.Лобанова, В.Гусева и др. Деятельность этих людей невозможно сбросить со счетов.

Я уже не говорю о Солженицыне, чьи первые же сочине­ния были подобны ударам в болевые точки Русской жизни: государственный деспотизм, разорение Русской деревни.

Идея национального братства зародилась на полях сра­жений (но не в тылу, где террор ложного партинтернационализма господствовал над всей жизнью). Эта идея зародилась вопреки идее ложного партинтернационализма.

В нем <том времени. — А. Б> вызрела национальная идея как сокровенная, как религиозная идея. В условиях адской жизни, где все противостояло национальному сознанию — и государственно-партийные доктрины, и сама художествен­ная среда, особенно музыкальная, в значительной мере сра­щенная с этими доктринами. <. >

Возвращение государства к капитализму, к демократии, раю для богатых, обслуживающему их гос<ударственному> аппарату, технократии и развлекающему их искусству, обо­значает не шаг, а скачок назад. Можно сказать, что мечты ве­ликих людей об искусстве народном, искусстве возвышен­ном, как, например, Бетховен, Вагнер, Толстой, Блок, Му­соргский, Шуман — всех гениев, ненавидевших и презирав­ших филистерство, сытое, самодовольное мещанство, — раз­летелись в прах. Мечты о коммунистическом рае выроди­лись в желание мещанского «благополучия» для, по сущест­ву, полуобразованных людей, обывателя и сознание избран­ности для денежных или политических деляг.

На рынок, на базар выброшено сейчас то, что хранилось заветно в душах немногих. Думается, в этом нет большого толку. В. Соловьев, Н. Федоров, Д. Мережковский, не говоря о Блоке, Гумилеве, Кузьмине, Ф. Сологубе — эта литерату­ра не общеупотребительна. Совсем уж непонятны миллион­ные тиражи Пастернака, Ахматовой. Тут, как видно, сообра­жения не художественные, а иные играют роль.

Всех, вроде, надо жалеть : затравленного и доведенного до смерти Булгакова и его палачей: Киршона, Авербаха, Бескина и многих других (имя им — легион), тайно попавших под репрессии тысячи мужиков, расстрелянных по приказам Тухачевского, да и самого Тухачевского, тоже якобы безвинно погибшего. Да безвинно ли? И как же безвинно? Их наслед­ники дешево хотят отделаться: дешево отделались, пожерт­вовав Сталиным (сочинив фальшивую картину «Покаяние») и еще десятком таких же негодяев. Зато спасли механизм Власти, модернизировав его, и опять можно начинать, рас­кручивать ленту.

Пастернак — яркая в своем роде личность, человек, наде­ленный громадной жизненной энергией, каким-то завид­ным здоровьем, редкостной психологической устойчивос­тью, приспособляемостью, увертливостью, умением вести двойную жизнь. Это был человек, не знающий сомнений, так же как Мандельштам или его супруга.

Музыка Стр<авинского>, Пр<окофьева> Ш<остаковича>, Шенб<ерга>

– это искусство тоталитаризма, в противовес искусству ре­лигиозному, национальному, народному. Музыка бездуш­ных, механических нагнетаний оркестровой звучности; му­зыка, в которой ритм и преувеличенная динамика приобре­ли самодовлеющее положение. А мелодия превратилась в ка­кие-то короткие огрызки, часто из чужих сочинений.

Богатейшие ладовые системы, созданные творческим гением, на протяжении веков впитавшие в себя сознание ге­ниев — все это свалено в кучу и бомбардировано искусствен­но созданной атомной системой Шенберга, сконструиро­ванной для уничтожения христианского музыкального ис­кусства, для торжества <фраза оборвана. — А. Б.> <…>

Из письма Я. П. Полонского Л. Н. Толстому 4

«Евангелие следует или совершенно отвергнуть (к чему стремятся евреи) — или все принять, как оно есть, со всеми его чудесами и воскресениями.

Вы отрицали все для меня святое — все мои идеалы: Рос­сию как народ и как государство, церковь и проповедь, таин­ство брака и семейную жизнь, искусство и присущую ему красоту — все это Вы готовы были смести в одну сорную ку­чу. Цель анархистов, отвергающих все прошлое, казалась мне той же самой, что и Ваша цель. Золя говорит, что Хри­стианство отжило свой век, и доказал нам, что милосердие не ведет к справедливости, а вы отдаете без борьбы всю Рос­сию в руки этого Запада. Он и так уже без выстрела одолева­ет нас, материально и нравственно грабит нас.

Иначе мне представляется будущность человечества — это владычество Зверя или царство Иудейского Мессии, восседающего на грудах золота и пытающего христиан, если только таковые останутся. Монгольские племена, в свою очередь нами вооруженные, завладеют нами и Западом, и тогда от Вашего славного имени, Ваших художественных произведений не останется и следа. <. >

Не думайте, однако же, что я желаю застоя или поворота назад — нет, и проповедуй Вы реформы, я примкнул бы к Вам как реформатору, преследующему более или менее усо­вершенствование того, что есть и что так искажено време­нем, невежеством и человеческими пороками. Но Вы этим не довольствуетесь и отрицаете все, что дано нам историей, и все, что соответствует нашим нравам и обычаям . »

1898 г. 14 апреля

Постановление ЦК партии 1948 г. по вопросам музыки в значительной степени соответствовало настроению членов Союза композиторов и было встречено основной массой их с сочувствием, иногда явным; иногда же с явными оговорка­ми и тайным сочувствием. Разумеется, были люди более вы­сокого настроя души, которые понимали пагубность подоб­ных мер, отдающих музыку под контроль наиболее темной, бездарной силы, уже к тому времени свившей себе прочное гнездо в т. наз. Творческих Союзах <. >.

Митрополиту Волоколамскому и Юрьевскому Питириму

Сердечно поздравляю Вас со днем семидесятилетия Луч­шие пожелания здоровья и благоденствия

Георгий Свиридов

Тетрадь 1990-1991

Шостакович — цикл на слова Микеланджело 1 . Голые дек­ларации. Мертвая музыкальная ткань, бездушие. Скульптор пытался делать из мертвого камня — живые изваяния, и это ему удавалось (хотя и не всегда). Здесь же материя музыки обращена в сухую мертвечину. Ни одной живой ноты, ни од­ной живой интонации. Мертвецкая. Сколько такой музыки теперь пишется!

«Детская» Мусоргского в оркестровке: а) Денисова 2 , б) Щедрина 3 . <. > Громоздкие партитуры «с выдумкой». Глиссандо, фрулато медных, флажолеты к<онтра>басов, в<иолон>челей, масса нот, тогда как у Мусоргского их — минимум, найденный с абсолютной точностью. Истинное творчество, поэзия — редкие, точные слова, а не обилие многословия. Оба автора чужды подлинного художествен­ного дарования, оно заключается в умении найти немно­гие, верные, правдивые звуки. Автор статьи в «Сов<етской> музыке» <. > Грабовский 4 , такой же (как видно) пу­стой грамотей, не знающий, куда применить свою «грамотность».

Такими людьми полна наша музыкальная среда, они пол­ны высокомерия, задают тон, воспитывают молодые поко­ления (подобных себе). Беда!

О музыкантах по профессии, знатоках техники, умель­цах, не умеющих куда применить свое умение, ибо они зна­ют и понимают лишь материальную форму музыкального искусства: формы, контрапункт и полифонию, гармонию, оркестровку, тембры и т. д., но суть музыки — как искусства (а не ремесла) им мало, а подчас и абсолютно недоступна.

Бесчисленные фестивали служат для насаждения Шенбергианской музыки (для игнорирования любой иной).

Стереотипная эклектика, музыкальная мешанина, ос­корбляющая взыскательный вкус просвещенного, умного слушателя (жаждущего от искусства духовного наслажде­ния), заполонила бесконечные однообразные фестивали со­временной стереотипной музыки, для создания которой вполне достаточно знания ремесленных правил ее сочини­тельства. Музыки — начисто лишенной духовной глубины.

Так называемое время «Застоя». М. б. в области экономи­ки, в общественно-политической сфере оно и было време­нем застоя. Но что касается духовной жизни, я бы этого не сказал. Напротив, 60-70-е годы были очень интересными. Духовная жизнь в России ушла в глубину. Ничтожность дек­лараций и общественно-политических идей, высказанных скороспелым поколением «шестидесятников», была осозна­на и мысль общества ушла в глубину, в поиски новых путей к истокам национальной культуры, национального созна­ния, национального характера. Это сулило большие резуль­таты, но, как видно, напугало.

Хоровую музыку автор мыслит себе как периферию ис­кусства, в то время как именно в хоровом творчестве в так называемые годы «застоя» проявились совершенно новые духовные тенденции, связанные с возрождением интереса к высоким духовным началам, к религиозному сознанию, свойственному русской культуре. И инициатором, и перво­открывателем этой тенденции был именно Г<еоргий> С<виридов>. Это обнаружилось в таких его произведениях, как: «Душа грустит о небесах» — хор на слова Есенина, хоры, вошедшие впоследствии в музыку к трагедии «Царь Федор Иоаннович»: 1) «Молитва», 2) «Любовь святая», 3) «Покаян­ный стих», Концерт памяти А. А. Юрлова. Сочинения эти созданы в 60-х — начале 70-х годов. Они получили распрост­ранение во всем мире, их новаторские тенденции отмечены критикой многих стран: Гофман — «История Русской музы­ки от истоков до наших дней» 5 , рецензии на исполнение хо­ровой музыки С<виридова> в Париже, Нью-Йорке 6 , статьи, связанные с юбилеем Русской Православной церкви, «Наше наследие» 7 , американская брошюра 8 .

Глубокий интерес к судьбам России, к ее истории, к укла­ду жизни ее народа. Хоровые сочинения Г<еоргия> С<виридова> стали Новым этапом в истории Русской музыки, кото­рая существует и развивается, несмотря на бешеные попыт­ки ее унизить и ликвидировать. Годы вымышленного «за­стоя» были годами глубокого, подспудного движения рус­ской духовной жизни, глубоко своеобразной и самобытной, русской мысли, несмотря на иго, на гнет политических док­трин, которыми управлялось марксистское государство. И совсем не так уж был неправ социалист Луначарский, когда писал, что марксизм есть одна из разновидностей <. > религии 9 . За это он был дружески раскритикован Л<ени>ным, но только «дружески». Именно в его руки – руки религиозного марксиста — была, после государственного переворота, отда­на государственная власть над культурой, с которой он обо­шелся поистине с библейской жестокостью — гибель круп­нейших представителей русской художественной культуры, изгнание великих философов, писателей, композиторов, ху­дожников: Репин, Борис Григорьев, Малявин, отлучение от искусства М. В. Нестерова, разгром учебных заведений, в том числе и Московской консерватории, которая даже была лишена своего названия и называлась «Высшей музыкаль­ной школой имени Феликса Кона». Кто такой был Феликс Кон, теперь, пожалуй, редко кто и знает <. >. Известно также, что дочь этого Ф. Кона — литературный критик Еле­на Усиевич — была одним из палачей замечательного поэта Павла Вас<ильева>, буквально преследовавшая его самой злостной клеветой в советской печати. Это было в годы, ког­да Бух<арин> в своей официальной государственной речи на I съезде писателей короновал на Русское поэтическое царство Багрицкого, Пастернака и Сельвинского 10 . Судьба Васильева была ужасной — в 27 лет он был расстрелян. Тогда же погибли Н. Клюев, Б. Корнилов и многие другие пред­ставители русской литературы.

Все было взаимосвязано, истребление русской культуры шло параллельно с повсеместным разрушением и грабежом православных церквей, повальным истреблением духовен­ства и крестьянства, которое было стихийным хранителем Христианской веры — потому-то истреблялось с такой бес­пощадностью. Тут дело идет о настоящем, подлинном гено­циде русского народа, потерявшего за годы «революции» (которая все еще продолжается до тех пор, пока русский на­род, давно уже лишенный своей земли, превращенный в на­емных ландскнехтов С<оветской> власти, завоевывает мир для торжества своих владык). 11

На «труде» Паисова стоят штамп и печать института, под­писи его директора Котовской (компетенция которой в во­просах музыки мне совершенно неизвестна), а также руко­водителя сектора русской музыки Изр. Вл. Нестьева.

О последнем хочу сказать несколько слов. Изучение рус­ской музыки в СССР поставлено столь вопиюще, столь безобразно, что об этом надо бы говорить совершенно от­дельно и в масштабе государственном. (Хотя я уверен, что само Государство это и делает!)

Интересы И. В. Нестьева, талантливого и эрудированно­го музыканта, далеки от понимания действительных про­блем и действительного положения с изучением русской му­зыки в СССР. Его занимают вопросы, связанные с искусст­вом нашего века, искусством русского модерна, современ­ного авангарда, которое теперь насаждается у нас в стране в качестве государственного искусства, которому создан ре­жим наибольшего благоприятствования. Какие-либо твор­ческие дискуссии, разговоры? Какая чепуха! Насаждение подобного искусства, бесстыдная реклама его адептов стали открыто политической, государственной акцией.

И это называется «перестройкой»? Увы! Все это известно с Октября 1917 года и в разных вариациях существовало и су­ществует более 70 лет. Нет никакой разницы — «при ком» этот государственный бандитизм творился: при Л<енине>, Тр<оцком>, Бух<арине>, Ст<алине>, Б<режневе> или Г<орбачеве>.

Государственный террор — он и есть террор. Он является патентом С<оветской> власти, единственным способом ее высокомерного существования. Русские давно уже стали ко­лониальным народом, удел которого — скорое исчезновение с арены мировой истории и гибель. Именно к этому ведет де­ло нынешнее руководство. Происходит подмена Русской культуры культурным суррогатом. <. > Этот музыкальный суррогат производится в ужасающей массе, на его воспроиз­водство работают учебные заведения, начиная от музыкаль­ных школ и кончая многочисленными консерваториями в столицах и крупных городах РСФСР.

Посмотрите, в каких условиях жили последние великие му­зыканты России: С. Прокофьев, Н. Мясковский и Вл. Щербачев? Они всегда были в тени, на втором плане. <. >

Никто не застрахован от оскорбления. Кто задает тон в музыкальных организациях? Ленинград: Петров — диктатор некогда великого музыкального города, Утешев, Баскин, Фалик 12 , Пригожин, Успенский. Где ценности, созданные ими? Талантливые музыканты — Гаврилин, Слонимский — не представлены в секретариате.

Взгляд Паисова на творчество крупнейшего русского композитора наших дней — безнадежно устарел. Это взгляд педанта, ремесленника-теоретика, научно анализирующего музыкальную материю и совершенно неспособного проник­нуть в дух и смысл творчества. <. >

Подобный труд — сознательно принижает творчество композитора. Не имея собственных мыслей, П<аисов> пользуется часто чужими соображениями, как правило, сни­жая тон разговора.

Он исповедует ту идею, что хоровое творчество — это пе­риферия искусства, так сказать, «провинциальная глубинка». Тогда как именно в хоровом творчестве за последние го­ды проявились ценнейшие тенденции: интерес к высокой духовности, пристальное внимание к национальным исто­кам русской культуры, поиски выразительной, современной музыкальной речи в противовес «стереотипному», заемному, безликому интонационному языку, превращающему рус­ский музыкальный язык в жаргон. <. >

Та художественная политика, которую проводят идеоло­ги Партии и Государства Я<ковлев> и Г<орбачев>. Душа пе­рестройки и ее материальная часть, которая, как известно, вполне может быть заменена, тогда как душу заменить — не­возможно. <. > Все русское принижено и принижается, ве­дется «охота за людьми». Каждый из известных людей, будь то литератор, художник, государственный деятель или музы­кант, чувствует себя «на мушке» и ждет, когда наведенное на него оружие выстрелит.

Обаятельный г-н. чья улыбка всегда наготове и объятия раскрыты для любого беженца, изрыгающего клевету на нашу несчастную, закабаленную Родину. Они возвращают­ся сюда в нашу рабскую страну на правах хозяев. А собст­венная, подлинная и немногочисленная интеллигенция, чудом сохранившаяся после семидесяти лет советского тер­рора, живет на «мушке» под прицелом журнальных и газет­ных бандитов, в чьи руки отдана печать страны и все сред­ства массовой пропаганды, направленной на одурение, оглупление народа, особенно молодого поколения, кому усердно внушается вопиющая ложь под видом правды и истории.

Это не жизнь, а «Ночь на Лысой горе» — шабаш зла, лжи, вероломства и всяческой низости. Все это происходит на фо­не кровопускания, кровопролития пока еще скромных мас­штабов, но имеющий глаза да видит: в любой момент может политься большая кровь, за этим дело не станет!

Россия — их вотчина. Крупнейший русский писатель, чье творчество снискало уважение всего мира, находится в из­гнании 13 . Любой прощелыга, бросивший в тяжкие годы на­шу страну, — желанный гость правительства.

Великий писатель, человек великой судьбы, проповедую­щий правду, любовь к людям, наконец, Христианское созна­ние, мир и добро, изгнан из нашей страны. А правду и мо­раль проповедует Доктор Сахаров — изобретатель чудовищ­ной водородной бомбы. Он представляет теперь правитель­ство нашей страны. Что может быть хуже? Это все равно, как гений Франции представлял бы не Виктор Гюго, а доктор Гильотен — изобретатель революционной машины для отру­бания голов. Ибо отрубание голов — это главное дело всякой революции.

Мусоргского более всего можно назвать чисто русским реалистом. В его творчестве есть важная и глубокая сторо­на, доступная лишь просвещенным русским православным людям. Влияние романтизма (Берлиоз, Лист, Шуман) было очень сильным. Но Мусоргский не подходит под мерки Европейской музыкальной истории. Он не «клас­сик» и не «романтик», хотя высоко ценил и любил культу­ру Европы.

Духовная высота и искренняя религиозность в творчест­ве — реализм в высшем смысле.

Ошибочно думать, что, например, писатели, сочиняв­шие лживую литературу до определенного периода време­ни, вдруг одумались и стали писать сплошь правду и непре­ложные истины. Это, конечно, очень льстит инициаторам политических мероприятий, но это далеко от истины. Те, кто лгал всю жизнь (или, во всяком случае, бóльшую ее часть), продолжают лгать, только делают это по-новому, в духе новых государственных требований. Так было и рань­ше, и всегда. Правда в искусстве остается по-прежнему труднодоступным явлением. Непомерное возвеличивание кумиров сродни их яростному посрамлению. Особенно усердствуют в ниспровержении кумиров те, кто перед ними наиболее пресмыкался.

Бывшая русская земля, собственность на которую отнята у народа, стала предметом торговли. Она, вместе со своими недрами, своими полезными ископаемыми, т. е. драгоцен­ностями, со всем, что на ней растет, живет, стала предметом торговли и пущена правительством «с молотка» по дешевке.

Паисов

чистый современный теоретик, т. е. формальный аналитик. Сущность, предмет искусства им не рассматриваются вооб­ще. Музыка видится лишь с материальной стороны. Такой подход является неперспективным, особенно при рассмот­рении духовной русской хоровой музыки, сущность которой заключена прежде всего в содержании, во взаимоотношении музыки и слова, их тесном единстве, в интонационной, мело­дической выразительности, проанализировать которую очень и очень сложно, ибо мелодика не принадлежит к спе­циально рассматриваемым элементам искусства. Такова те­оретическая установка современной немецкой школы (вы­родившейся), которой уже давно и механически следует со­ветское музыкознание. Русская же мысль о музыке — утраче­на, а вернее сказать, уничтожена.

Тетрадь 1991

10 янв<аря> 1991 г<ода>

Третий день Святок. У нас в гостях И. Б. Роднянская, В. С. и Татьяна Евгеньевна Непомнящие. Чудесный, тихий Рождественский вечер, хорошая, содержательная беседа, легкий, свободный, спокойный тон. Славные люди.

Под конец вечера пришел Алик, сидел, молчал как ка­мень часа полтора. Поведение его странное, что он думает, о чем думает, совершенно невозможно определить, понять. Иногда думаю: здоров ли он? Или он просто глуп и испорчен лживостью. Очень это все грустно. Мешает жить даже 1 .

11 янв<аря>

Пластинки — о переиздании пластинки В. Непомнящего «Пушкин» 2 . Прив <езти?> и свои пласт<инки>.

М. В. Краснов 3

Дать свои соображения по вопросам русск<ой> хор<овой> культ<уры>. (Руководство хорами, кого рекомен­довать, как готовить руководителей (конкурс?) Укрепление хоров (состав). Система руководства и проч. (Ставки!) 4

Хор Лавры, о. Матфей, его телефон, нужна встреча. Нов<ые> сочинения 5 .

Ценник (музыкальный) 6 .

Ив<ан> Серг<еевич> Вишневский 1 . Есенинск<ие> хоры показать М. В. Краснову, звонить ему.

Ал<ексей> Н<иколаевич> Захаров – 3 песни Есенина те­нор (с орк<естром>) с ф-но 8 . Найти ноты — поиграть М. В. Краснову.

1) Статья о Веселове 9 .

2) Русская муз<ыкальная> (хор<овая>) культура и ее судьба.

ВААП (обсудить все вопросы правовые и т. д.). (Обгово­рить все с юристом.) Оплата, % валюты.

Валерий Евгеньевич Санков, пресс-бюро Мин<истерства> культ<уры> СССР.

Статья о положении дел в хоровом искусстве России (все вопросы) 10 .

12 января. Три образа Богородицы 11

«Не имамы иныя помощи» и т. д. Икона — «Всех скорбя­щих» Радости [или «Казанская»]

15 янв<аря> Завтра 16-го

[Поехать к Панченко Владимиру Всеволодовичу] 12 Не­глинная 15 Госконцерт

[Письмо А. С. Дзасохову М. В. Краснов] 14

[Вечером Б. Чайковский]

[Советы по вопросам авторского права Марина Дозорцева (из Союза композ<иторов>)]

Музей Рублева. Войти в Попечительский совет.

Ольга Евгеньевна (?) Павловская 15

Лариса Михайлова. Автора для интервью в газету.

Очень важное

Се жених грядет. 16

Все — на полтона выше в ре-мажор.

После затакта ввести голос 2-го тенора с ноты ля в малой октаве (педальный).

Альт соло (в середине) «да не смерти предана будещи».

Далее хор оставить ррр (три piano ). Тенор соло сделать за сценой, поющий издали.

Конец «Свят, свят, свят еси Боже весь» хор — а заключе­ние ррр (полхора).

Великие Русские хоровые музыканты, деятели недавнего прошлого: Смоленский, Николай Михайлович Данилин, Михаил Георгиевич Климов, А. В. Свешников, А. А. Юрлов. Деятель­ность каждого из них обозначила эпоху в развитии русской хоровой музыки. В тяжких условиях, под гнетом правящего воинствующего марксизма, фундаментом которого было во­инствующее Антихристианство, они делали все, что было в их силах для того, чтобы не дать погибнуть русскому (про­фессиональному) хоровому искусству (в особенности духов­ной музыке), пользовались первой же возможностью пока­зать его высокие художественные возможности 17 .

Р. С. Леденев — хороший человек, благородный и чест­ный, но несколько всеядный.<. >

Записанное о Р. С. Леденеве не совсем верно сформулирова­но. Речь идет о его «всетерпимости» (даже к заведомо дурным явлениям). «Неразборчивая доброта», это, кажется, верно.

20 июня

Дело с ВААП. Данелия на среду.

Материалы в Кембридж 18 . Н. Петр. Бродянская. Прове­рить перевод анкеты. Подписать оба письма. Отослать день­ги (295 $) через банк с 1-м письмом.

Предварившия утро 19

О критике и гласности

Человек, производящий некоторые ценности, чаще всего бережет свое имя.

Он бережет сознательно, а чаще всего даже инстинктивно, свое творчество, т. е. то, что он произвел как художник — луч­шую часть своей души, лучшую часть самого себя. Художник, в сущности, беззащитен (чаще всего), за исключением людей бойцовского темперамента, новаторов, революционеров или, наоборот, консервативно настроенных деятелей искус­ства, традиционалистов, сторонников эволюционного разви­тия жизни и творчества как одного из ее проявлений.

Художник редко ввязывается в борьбу, за исключением людей, имеющих борьбу главной идеей, пронизывающей творчество их, в первую даже очередь. Художник же ин­стинктивно бережет свое доброе имя, если оно у него есть благодаря талантливости его сочинений.

Так называемый критик редко имеет доброе имя. Подоб­ные люди, разумеется, есть, хотя полемика дурно, в общем, отзывается на глубине творчества.

Но современная «гласность» и ее исполинские размеры всякого ниспровержения всех и вся — фактически духовная (или «бездуховная»?) революция.

Человек, у которого нет никакого доброго имени, — он свободен от заботы о том, что он произвел, сотворил. И кри­тик, иной раз «нанятой», таких мне приходилось в жизни чи­тать великое множество раз.

Газеты «абонируют», приглашают на гастроль, когда есть необходимость облаять, оскорбить заведомо порядочного, честного, а иной раз и выдающегося человека.

Что взять с такого «критика»?

Да — нечего! Да ничего не возьмешь. Нет ни совести, ни доброго имени. В большинстве своем это нанятые люди, ко­торым не откажешь в знаках и регалиях. Наводнив художест­венный мир, они составили касту «неприкасаемых». Иные боятся к ним прикоснуться — террор этих людей ужасен, де­ло доходит до прямого уничтожения.

Союзы композ<иторов> состоят из никчемных людей, неспособных к полезному делу, живущих паразитической жизнью и живущих припеваючи.

Весь этот мир дармоедов — зловредная опухоль на жизни. Они владеют своими журналами и газетами, где пишут, что им угодно. Это советские сверхчеловеки.<. >

Кающиеся Разбойники

Тяжкое впечатление производит лицезрение многолет­них партийных властителей страны, Государства и партии, недавних членов Политбюро, ныне стоящих со свечой на публичном молебствии. Кого может обмануть этот бесстыд­ный маскарад, он позорит и Церковь. Люди без каких-либо принципов, безо всякого подобия совести, голое честолюбие и властолюбие.

Я могу понять заблуждение, иди — покайся. Вчера он дер­жал в руке партийную нагайку или наган, сегодня — свечу, завтра он отдаст приказ уничтожить страну: свою или чу­жую, ему все равно. Честолюбивый глупец способен на все, он может спалить Рим, отсечь голову кому угодно: своему приятелю [или великому человеку], священнику.

У него нет ничего своего, его потребности: жрать и ко­мандовать. Для удовлетворения этих страстей он способен сделать что угодно. Такой человек не имеет ни ума, ни воли, он не произнес ни одного серьезного слова.

Это кукла, надутая дурным воздухом. Игрушка, марио­нетка в руках всемирных палачей, уничтожающих целые на­роды и, прежде всего, русский народ.

Разговоры о России, о Санкт-Петербурге — это чудовищ­ный обман русских людей, которым хотят сменить лишь форму рабства, не более. Нас ждет большая беда. За свою бесценную землю, залитую кровью наших предков, народ получит соевую похлебку и американскую консервирован­ную тушенку. Нового русского «Дядю Тома» надо подкор­мить, чтобы он получше работал. Продают людей, торгуют женщинами (рынок невольниц).<. >

Общество — тот же Человек, ведь оно состоит из людей. Как отдельный человек может быть болен, возбужден, над­ломлен в своей психике или здоров, нормален в своих по­ступках и т. д., так и целый народ или общество может про­являть нравственное здоровье.

Опытный и умелый нравственно здоровый врач для исце­ления больного пользуется разумными способами лечения. Точно так же врач неумелый, по незнанию, а хуже того — умелый, но злой и корыстный, имеющий свои интересы, со­знательно губит дело, вызывает постоянное, систематичес­кое раздражение, вызывает злобу, сеет в неимоверном коли­честве плевелы лжи, которой, кажется, нет уже предела. Да­же подобие правды начинено ложью.

От нее нет спасения. Она преподносится в неисчислимых количествах в средствах массовой информации. Но это уже не информация, т. е. достоверное изложение некоторых фактов, событий и др. Вместо этого мы слышим злобную политиче­скую пропаганду, которой занимаются люди, нанятые для этой цели. Как попугаи, они с увлечением повторяют, «тира­жируют» то, что им пишут те, кто нанял их. Спрос с них не­велик, через некоторое время тут будут другие. Сами эти лю­ди являются гигантскими рупорами лжи.

Практически целыми страницами, систематическими пере­дачами и каналами владеют несколько людей, например: «Взгляд», «Браво». Расистские вкусы и симпатии. Вы не увиди­те здесь достойного, приличного человека. Неимоверное богат­ство русской культуры обращено в якобы ненужный хлам.

Систематически просвещает нас литературный критик Лакшин, театровед Н. Крымова. Это люди специфического типа и образа мышления. Они заряжены ненавистью к..<да­лее неразборчиво. — А. Б.>

Откуда они взялись за последнее столетие, по чьей коман­де они наводнили нашу страну и завладели всеми «узлами» жизни — властью, прессой, торговлей, искусством, к которо­му они абсолютно бездарны, неспособны произвести. <. >

Хозяева Мира, а они — есть, и не надо кричать о «демо­кратических свободах». Всему миру известно, что демокра­тическая Америка является суперколониальной державой, кровью и деньгами устанавливающей мировое Господство, не останавливаясь перед истреблением целых народов. В этом смысле новейшая история наследует традиции древней Иудеи, пример чему был Подан Октябрьским переворотом.

Новосибирск<ий> кам<ерный> хор, дирижер Игорь Викторович Юдин 20 .

22 авг<уста>. Жуткие, мрачные события последних дней, потрясающие, кроме прочего, чудовищным скудоумием, ка­кой-то фантастической легкомысленностью. Люди — по ту сторону добра и зла (но, может быть, и не все, правда). Неустойчивость жизни ужасающая, речи — полнейшая безгра­мотность, явление «шпаны» стало всеобщим: в семье, на ра­боте, среди так называемой «интеллигенции», в политичес­кой жизни, в искусстве, которое все заражено шпанскостью, и даже в церкви это есть вроде Варлаама на митинге 21 .

Идет скоропалительное создание класса паразитов Смысл, сама идея их существования: борьба за власть над другими, над всеми, среди которых они находятся, за власть путем вооруженной силы, силы денег, золота, коварства и обмана; доказательство любым способом того, что они все­гда правы, что бы они ни говорили, что бы ни доказывали или кричали в виде лозунгов, всегда лживых, ибо в основе их существования лежит одна и та же идея. Неспособные к со­зидательному труду, ничтожные в творческом отношении, они способны лишь уничтожать, разрушать.

Я и вся моя семья глубоко потрясены событиями послед­них дней и сильно переживаем за Вашу судьбу 22 . Вы возбуди­ли надежды у многих людей, но особенно эти надежды у нас — русских. Мы так устали и измучились, существуя под чужой рукой. Я говорю это, прожив на свете много лет.

Мы достойны лучшей участи и особенно устали от беско­нечного унижения своей нации, хотя я сам отчетливо вижу ее недостатки: проистекающее от отчаяния безумное легко­верие, вялость ума, отсутствие всякой морали. Но вдруг вы­явился — и где? – на вершине пирамиды власти человек до­брых побуждений. Это поистине чудо.

Русские революции и войны нашего века были не так уж и бесполезны для иных людей и иных народов. «Благодетель» нищей России — г-н Хаммер (и многие другие) — сколотил чуть ли не миллиардное состояние, вывозя драгоценности (золото и серебро) целыми железнодорожными составами в обмен на оружие, необходимое большевикам для победы в Гражданской войне и закабаления сбитого с толку народа.

Они посадили его, этот народ, на железную цепь, беско­нечно унижая его, третируя, истребляя его святыни, его веру Православную, его культуру, а главное — сам этот народ, кото­рый служил своей безликой массой своим палачам и тиранам, кровью своею питая их чудовищную, беспощадную власть.

Падение России — как смерть Христа, убитого римляна­ми и евреями на наших глазах. Теперь эти собаки делят его тело и одежды. Кроят карту мира.

Демократия

Итак, Демократия — т. е. власть демоса — народная власть.

В который раз, господа, она возглашается? За свою жизнь я слышу ее беспрерывно, безостановочно, неумолимо, каж­дый раз она подразумевает как будто бы разное, а в самом де­ле абсолютно одинаковое. Прежде всего — единообразие и диктаторскую неумолимость. Только демократия и ничего более. Кто же доказал, что она — единственный выход из со­здавшегося тупика, главное — единственный и притом знаемый безошибочно вождями, а главное — возглашателями-пропагандистами.

Демократия и ничего более. Любая другая точка зрения — подозрительна, враждебна, отрицается, подлежит громкому посрамлению, искоренению, уничтожению. Сколько людей за эти годы, высказывавшие хоть какое-либо сомнение в аб­солютной верности избранного пути, изгоняются из политической и из общественной жизни, сходят на нет, да просто ли изгоняются? За судьбой их интересно было бы последить. Какова она есть или будет — эта судьба?

Открытые работники служб ЦРУ, вроде дикторов по TV , состоящие в услужении пропагандистской <машины?>, по­строенной по типу откровенно фашистскому — желанные гости, перешли на работу в радио и TV бывшего Советского Союза, а ныне неизвестной страны, не имеющей опять даже названия, кроме аббревиатуры РСФСР, которая в дни моего детства расшифровывалась: «Ребята, смотрите — Федька сопли распустил». И теперь налицо правящая неумолимая диктатура, пока, кажется, без массовых расстрелов, но это ведь только пока. За этим дело не станет.

Все те же люди, доканчивающие разгром великой Рус­ской империи и уничтожение Русского народа (а это их глав­ная цель — истребить русскую нацию, перебить ее, перестре­лять, рассеять по свету). Все это совершается под крики со всех сторон «анти». Приветливые крики, ибо <враг> все тот же самый, что был и в начале века, и во время Октябрьского переворота, в эпоху истребления крестьянства, и в эпоху спровоцированной и запланированной ими же войны с Гер­манией, в которой у Русского народа была безысходная, без­выигрышная позиция, одинаково [трагическая].

Главной пружиной перестройки становится делец, капи­талист, приобретатель, биржевой маклер, Чичиков. со сво­ей таинственной шкатулкой — Сатанинская фигура, исчадие ада в сущности. Гоголь все это почувствовал и ужаснулся.

Достоевский же придал этому явлению вполне конкрет­ные черты: «Настоящий хозяин в Европе — жид и его банк» («Записки писателя») 23 . С той поры это гибельное для мира явление выявилось в очевидности. Оно приобрело уже территориально-государственные черты и нависло над миром в образе новоявленного Иуды: в одной руке (левой) — звеня­щий кошель с тридцатью серебрениками, в другой руке — ядерная бомба.

В 1991 году исполнилось 170 лет со дня рождения и 110 лет со дня кончины Ф. М. Достоевского. О его значении го­ворить много не приходится. Преследуемый русскими про­грессистами (замечу к слову, не всегда русскими), сторонни­ками прогресса, улюлюкающими ему при жизни, участник и действующее лицо общественно-литературной борьбы, за­нимавший в ней крайне правое крыло, церковник и монар­хист, друг Константина Петровича Победоносцева, впоследствии руководителя Синода, кажется, помните, того самого, который «простер над Россией совиные крыла» — эффектно сказано Блоком, мишень всяческих карикатур, шаржей, ли­тературных «хохм» бульварных остряков, Достоевский со­шел в могилу за два месяца до злодейского убийства импера­тора Александра II бесами того времени: С. Перовской, рас­путной дочерью, производителем бомб Желябовым, метате­лями поляками Гриневицким, Кибальчичем, Рысаковым, Гесей Гельфман — беременной девицей, собиравшей бомбы.

Эта банда убийц увековечена во всем русском обществе, во всей России (уже гиблой): в названиях улиц, площадей, больниц, школ и т. д. при обязательном изучении всеми рус­скими детьми ее биографии и исторического подвига. Ибо убийство, само по себе, стало предметом восхищения и под­ражания, предметом воспитания: герой — сын, предающий отца (кинофильм знаменитого Эйзенштейна), стихотворе­ние Симонова «Убей немца!».

Стихотворения чекистских поэтов — Михаила Светлова (Шейнкмана), «Красный судья Горба» Михаила Голодного (Эпштейна) 24 , осуждающий на смерть всех, кто предстает пе­ред его красным столом, в том числе и родного брата, что особенно поощрялось вождями и руководителями. В основе этого супертеррора лежали не только классовые интересы. Да и о каких «классовостях» у Зиновьева, Троцкого, Камене­ва, Свердлова можно говорить?

Несомненно — в основе геноцида, истребления христиан­ских (главным образом) народов лежали мотивы Религиоз­ного подвига, завоевания земли, истребления иных, иновер­ных племен, борьба с иноверцами-христианами. Никакими классовыми признаками нельзя объяснить неслыханные за последние 2000 лет казни: дворян, купечества, фабрикантов, помещиков, высокого духовенства и простых монахов, рабо­чих и десятков миллионов крестьян, солдат и матросов, ге­нералов и офицерского корпуса, армии и флота. Истребля­лись не сословия, а народы. И если бы не нужен был рабский слой для рабского труда, были бы истреблены все русские до единого человека, за исключением немногих, связанных се­мейным родством с ними, и то — строго по выбору.

Бесовский шабаш по Достоевскому, вечер (в присутствии начальства) его памяти. Выступления «писателей» Карякина, Адамовича, Евтушенко. <. >

Музыкальные деятели

Разница между авангардистами-атеистами типа Денисова-Булеза и многими другими. Русские, французы, италь­янцы и т. д. Это не воинственные, не воинствующие анти­христиане. Их злоба (легендарная, как пишут дружествен­ные им критики, <например> Голеа) вызвана стремлением удовлетворить свое болезненно разбухшее честолюбие, ниспровергнуть все и всех, их главный двигатель – често­любие. Они сводят музыку к сумме математических при­емов, комбинаций; они отлично знают музыкальную лите­ратуру, начитанные, образованные люди. Материалисты — некоторые из них пришли в музыку из математики. Но это не идейная ненависть, отрицающая христианскую веру, христианское искусство, все последние 2000 лет человече­ской истории. Искусство как способ передачи душевного движения, что так характерно именно для Христианской идеи, Христианской культуры. <. >

Целые отрасли искусства уничтожались и уничтожаются, ставятся под контроль людей, открыто враждебных нашей национальной природе. Для того чтобы стать писателем, на­до не просто знать русский язык (что не так часто встречает­ся среди так называемых литераторов), но писатель, и осо­бенно поэт, должен чувствовать природу языка, его тайны, его коренные свойства, его глубокий смысл и, наконец, его музыкальную природу. Именно в этом — таинственность по­этического дарования.

Это все надо развить.

Книжность, начитанность — дело, конечно, хорошее, но безкорневое. Беспочвенное искусство — это еще не искусст­во. Книжное, фарисейское — ему противостоит жизненное, природное, почвенное искусство. Образованность, конеч­но, — хорошая вещь, но гениальность — первороднее, пред­почтительнее. Разумеется, и гению нужна культура, она дает широту взгляда, лоск и шлифовку дарованию, но само даро­вание дается от природы, от Бога.

Слепота государственных людей, движимых, главным об­разом, желанием играть роль в истории — и только! Они гу­бят <. > целые народы стираются с лица земли.

Истекшая половина года была для меня весьма трудной обилием накопленных неприятностей и неурядиц, недомо­ганиями и пр.

Вот эти несколько месяцев собирался написать Вам пись­мо, да это трудно сделать мне, не привыкшему изъясняться на бумаге. Хотелось бы сказать немногими м. б. словами многое, существеннейшее для меня. Среди общих невзгод, у каждого из нас выявились и частные, их — много.

Не могу даже Вам сказать, что за впечатление я испытал от чтения Вашей замечательной статьи в «Н<овом> Мире». Сказать по правде, я познакомился с ней еще до публикации (благодаря И. Б. Роднянской), но не говорил об этом нико­му почти, из чувства суеверия. Среди развала и разброда, ца­рящего в жизни, где утрачены, кажется, уже все надежды, кроме надежды на Всемогущего.

Подобной статьи о музыке и музыканте-композиторе мне не приходилось за всю мою жизнь читать. Вместо критики — наклеивание ярлыков.

Предмет исследован, можно сказать, со всех сторон, Ва­ши собственные впечатления как слушателя и ценителя сли­ваются с впечатлениями самых разнообразных других: про­фессионалов и любителей, объявленных и необъявленных.

С большим интересом я ждал знакомства со статьей, и оно превзошло всякие ожидания. Разговоры такого масшта­ба совершенно исчезли из музыкального обихода. Я это го­ворю вполне основательно. Скудость музыкальной среды ужасающа, Вы не можете себе представить. Увы! Она такова и в Европе, где утеряно теперь все, даже составлявшее ее бы­лую славу. Воцарение голого музыкального материализма привело искусство в тупик, к полному развалу. Буквально на моих глазах разрушалась музыкальная культура Франции. Нисходящая линия от Равеля, Пуленка, Мессиана до ны­нешних сочинений — пусто звучащих математических фор­мул — очень впечатляет. Еще сравнительно недавно Герма­ния . <на этом текст обрывается. — А. Б.> 25

И не нужно валить все на Ст<алина>. Чудовищный, по­истине библейский террор начался до его воцарения. И до него действовали библейские палачи, получившие целую, и притом великую, страну на поток и разграбление. Этот поток и разграбление продолжаются и до сего дня.

Часто рассуждают: на кого похож сын грузинского са­пожника? Ищут аналогии в образе Ивана Грозного, Петра Великого, Ленина, Сталин — это Ленин сегодня (параллели приводились и художественной литературой, и драматурги­ей, и т. д.). Но он более всего напоминает библейских вла­дык, уничтожавших выборочно целые народы и племена: «хананеев нечестивых», амаликитян (кого еще?) и т. д. И не был он тут первым. Как не вспомнить, например, т. Зиновьева (предтечу председателя нынешнего Петросовета, пере­именовавшего себя в «Мэры»), уничтожившего население Петрограда и заселившего город в значительной части представителями из черты оседлости — своими, верными людьми.

Швондер и Шариков — эпохальные новые типы, герои Нашей эпохи послереволюционной, увиденные зорким гла­зом Михаила Булгакова, человека, наделенного не только литературным даром, но и большим умом. В руки этих геро­ев попала Россия, с которой они обошлись беспощадно и жестоко, в конце концов окончательно ее уничтожив. Пер­вый из них представлял из себя воплощение идеи уничтоже­ния Великой Православной Державы. Второй — воплощение низменности, порождение города, его миазмы: пивные, со­бачьи клетки. Я помню их с детства по Курску, они сущест­вовали в б. . <фраза оборвана. — А. Б.> Моссоветы с их МКХ — все это управлялось уже не русскими. Помню фами­лию Цивцивадзе, были и другие, поделившие Россию «Дети Арбата», которых С<талин> сортировал, убирая одних и са­жая на их место других.

Это была накипь, гнилостные бациллы, возникавшие в неисчислимом количестве на больном, начавшем уже загни­вать теле России. В конце концов эти Шариковы, распрост­ранившись повсюду, решили «все поделить».

В русской литературе, увы — ущербной, «серебряного» (Фраже) века стали процветать высокомерие и надменность (Маяковский, Ахматова, Набоков и другие, абсолютно чуж­дые великой Русской литературе Пушкина, Гоголя, Достоев­ского, Тургенева, Гончарова). Демоническая гордость Лер­монтова не имеет с этой тщеславной позой ничего общего. Здесь налицо безысходный трагизм существования личнос­ти, своего рода «обида на Бога» за какую-то свою «недоста­точность», «недоделанность», «недоношенность»: «Недоно­сок» Баратынского, Недотыкомка Ф. Сологуба.

«Шпана» — словцо Як<овлева> — есть род самокритики. Кому, как не ему, знать эту среду до тонкости, он один из яр­ких представителей этой категории.

В течение 6—7 лет воспитывается агрессивное поколение здоровых, но слепых, послушных молодых людей, готовых на все, знающих ложь и зло, выдаваемые им за правду, добро и истину.

Так было в самом начале 30-х годов. Я сам принадлежал к людям этого возраста. Мне стоило огромного труда и вели­ких усилий найти в себе волю противостоять этому. Мне по­могло занятие чтением, искусствами, особенно, конечно, музыкой, которой я тогда самозабвенно увлекся.

Из этих молодых людей сформировалась Ст<алинская> гвардия, заполнившая структуры партии, особенно же сек­ретных служб и т. д.

Сейчас я вижу то же самое.

Человек, увлеченный идеей оздоровления жизни, он изме­нился на глазах. Но не это нужно, к сожалению, тем, кто на­правляет мировую жизнь, во всяком случае ее главное, стержневое течение — «стрежень». Здесь налицо – самая злобная из деспотий, генетически рабовладельческая. Тако­во [само] их духовное миросозерцание. Мир завещан им от Бога — в рабстве.

Видел по TV : немец — отсидел 36 лет, пожизненное заклю­чение в одиночной камере. Выдержка — однако! Его слова во время свидания (с адвокатом, кажется, или начальством тю­ремным — в Польше): «Я получил персональную ложу и могу наблюдать мировой спектакль». Слова пастору (перед смер­тью) о себе: «Я хотел изменить мир, но потерпел неудачу».

9 или 10 октября

Чудовищные передачи о певцах «Битлз». Исчадия ада. Они помогают держать мир в рабстве. Сгнившие на корню молодые поколения, теперь это пришло к нам. Гибнут не только поколения, гибнут целые народы. Железная органи­зация зла, держащая в руках страны и континенты 26 .

Люди у власти, не имеющие никакой власти, шурупы со свинченной резьбой, ни к чему не пригодные. Существуют для видимости. Тяжелые, опаснейшие времена впереди. Не знаешь, что и делать! Работа кажется бессмысленной, не­нужной, никчемной. Между тем волчок может закрутиться в обратную сторону. Но мир, кажется, уже необратимо катит­ся в пропасть.

Гришка Кутерьма — человек «ни к селу ни к городу» — предатель, указавший захватчикам путь в родной Китеж-град. Образ страшный, выявившийся в искусстве 20-го века. Это гигантская аналогия «босякам» Горького, будущим эсде­кам типа Ленина или Бухарина.

Эти люди готовы служить кому угодно. Лишенные родно­го дома, семьи, а главное — земли, они продаются и покупа­ются.

«Кто дал меду корец, стал родной нам отец, кто дал каши котел, тот за князя сошел». В наше время таких людей стало великое множество и тон здесь задают государственные лю­ди, получающие за продажу целых народов миллионные суммы, а если надо — и миллиардные, под видом авторско­го гонорара за их «книги», сочиняемые услужливыми «авто­рами».

Страна и народы, ее издревле населяющие, проданы с по­трохами навечно купцу, владеющему несчастной страной, беззастенчиво грабящему нас и безжалостно истребляющему всех нас.

Издаваемые во всех странах «мемуары» госдеятелей, лжи­вые насквозь, сочинены нанятыми <. > авторами, носящими в насмешку фамилии замечательных русских людей, а подчас и великих, являются формой взятки <фраза не закон­чена. — А. Б.>

Мы живем в эпоху мировых конфликтов, носящих преж­де всего религиозный характер, во вторую очередь — нацио­нальный и, менее всего, характер социальный. Именно такой и была прежде всего Октябрьская революция, Октябрьский переворот. Он проходил под знаком истребительной борьбы против Христианства и, в первую очередь, Православного Христианства. Истребилось уже в наши дни окончательно православное государство, почти весь православный народ, главным образом, русские. Любопытно, что это слово ны­нешние враги нашего народа <фраза не закончена. — А. Б.>

Слепые, безграмотные люди, а еще хуже — малограмотные, воображающие себя образованными и культурными. Образо­вание как таковое абсолютно отсутствует в Советском Союзе как идея, как способ совершенствования человеческой при­роды. Ибо оно оторвано от самого фундамента всей культуры последних 2000 лет, от христианского миросозерцания. Бес­крылый, тупой, примитивный как мертвое одноклеточное марксистский <. > материализм (от Спинозы – прямая доро­га к современности) не может считаться никаким учением, он лишь руководство к террористической деятельности.

Некто Гефтер, выступающий по TV с лекциями, — это но­вый вид антихристианского террора, пришедший на смену террору Губельмана-Ярославского, Троцкого-Бронштейна, Кольцова-Фридлянда. <. >

Полная растерянность русских, расчлененность их на час­ти, на крошечные партии с ничтожными, якобы социальными программами, в то время как им противостоят большие, цельно-устремленные коллективы, объединенные не только своей национальной принадлежностью, но и символами своего религиозного верования.

Я не говорю уже о солидарном, слитном, спаянном, по-военному организованном еврейской диаспорой националь­ном ядре — государстве, обладающем атомным арсеналом, разведкой «Моссад», ныне блестяще разгромившей, вместе с ЦРУ, наше военное устройство, нашу государственную безопасность.

30 октября

Почему-то вспоминается (и часто) 1933 год, поджог Рейхстага 27 , знаменитый Ван-дер Люббе и все последующее, что из этого вышло: судебный процесс в Лейпциге, Димитров (огнеупорный), Попов и Танев (все — болгары) — крепкие люди. Последние двое, впрочем, быстро погибли в Ст<алинских> лагерях (много знали). Немец Тортлер — соперник Тельмана — раскололся на суде, подпортил дело немного. Поджог и процесс — начало истребления немецкой коммунистической партии.

Коммерческие магазины

Масло сливочное (посредственное) — 80 р. кило, сыр (го­венный) — 120, колбаса — 162 р. кило.

Радости перестройки — потеряна Россия, прекратилась ее история, потеряна Русская земля, потерян (и это — главное!) народ русский. Русских в стране как будто бы и вовсе нет. Та­тары населяют Татарстан, узбеки — Узбекистан, таджики — Таджикистан, черкесы — Черкесию, грузины — Грузию, ла­тыши — Латвию. Русский же народ, давший свое имя (Рос­сы) стране, ныне уравнен в правах по названию: все — Рос­сияне. Но россияне — это не национальность, это всего лишь знак проживания в определенном месте.

Таким образом, народ наш, уже во второй раз в нашем столетии, лишен национального признака. В первый раз это было после Октябрьского переворота, ныне отвер­гаемого теми, кто на деле совершил его вновь, выполняя замысел уничтожения России как Государства и истребле­ния нас как нации, целиком. И выродившиеся русские поощряют самоистребление в своей тупости, низости и слепоте.

Торговля прекрасными картинами из музеев (Эрмитажа и др.). Ну и что? Жалко ли? Гордиться этими картинами как-то глупо. Ведь они — куплены (или захвачены силой), а теперь их покупают те, кто побогаче. Только и всего. Конечно, существует гордость коллекционера, гордость богача, купца, биржевого маклера, ростовщика и т. д.

Иное дело — гордость созидателя, творца, художника. И в этом смысле сознание своей одноплеменности с Гением мо­жет быть предметом гордости — дескать, знай наших! Не ска­жу, чтобы такая гордость (как и всякая гордыня вообще) сильно украшала человека, но в ней нет ничего плохого. Есть уважение к таланту и труду, уважение к своему народу, наконец. Беззавистное, благородное чувство.

Поэтому Русский музей и Третьяковская галерея, церкви и часовни деревянные и каменные, золотые маковки купо­лов, дивная колокольная музыка, несравненные русские хо­ры, поющие православные гимны и народные старинные песни, все это — свое, первородное, Русское <фраза не заверше­на. — А. Б.>

В Мадриде — конференция по поводу непрерывных бес­порядков на Ближнем Востоке 28 . Ее смысл и дух говорит о том, что Война (а она — Единая — уже идет во всем мире) имеет глубочайший религиозный смысл. Потревожен Родо­вой Пуп Земли, мистический, жизнедающий Орган, захва­чен Иерусалим, священный город человечества или, по крайней мере, — половины его. Дело это, думается, Бог зна­ет какое опасное. Оно отзовется повсюду и отзывается уже, в том числе и у нас.

О продажности

Она достигла за это столетие размеров общего бедствия. За деньги люди готовы на все. Деньги — Кумир, Божество. Мнится, что над миром во весь рост возвышается какой-то гигантский ИУДА, потрясающий своим кошельком с тридцатью серебрениками. Утеряно всякое чувство стыда, всякое (самое даже малое) чувство уважения к своей стране и наро­ду. Наоборот — поощряется всяческая продажность.

5 ноября в 12 часов передача телевизионных новостей. Диктор, или кто иной, восклицает: «Вот и будут работать — ваши фермеры и наши фермеры». Замечу в скобках: сказать «крестьяне» – совсем нельзя (тут продумано все!), тогда речь пойдет о Русских крестьянах. Но главный вопрос именно в том, что надо отнять у коренных народов их землю, на которой эти народы взросли, а, прежде всего, русский народ — Душа великой страны. Поэтому, возвращаясь к передаче по TV от 5 ноября в 12 часов дня, приведу слова из нее, обращенные, как видно, к американскому гражданину (какой он нации — я не разобрал): «Ну что же? С Богом! (какой верующий и ка­кой Бог?) Идите и правьте нами!»

Станислав Чекалин. Вот так, знаете ли!

Записал по свежему впечатлению.

5/XI 1991 г.

Третьего дня видел по TV снятый английскими операторами момент изловления (толпою и штурмовиками) бывшего Секре­таря московского комитета Партии Прокофьева. Его растер­занный вид, лицо человека, ведомого на казнь. Ужасная сцена, впихнули в машину и кадр закрылся. Большой саван шьется.

Торговали картинами из музеев, продавали их американ­ским банкирам: Рокфеллеру, Хаммеру, Дюпону, еще кому-то в этом духе.

Сейчас торгуют людьми. В прямом смысле слова, без вся­кой аллегории. Специальные торговые агенты, под видом конкурсов красоты, собирают женщин (главным образом русских) для морганатических забав людей относительно богатых и среднего достатка. Так это афишируется. Для пуб­личных домов, стриптиза и разнообразного разврата. От рус­ских девиц — отбоя нет! Десятки, сотни охочих продаться. Тургеневские девушки.

Россия медленно зрела до рассвета, а погибает стреми­тельно.

Прослушав большое количество православной церковной музыки, приходишь к мысли, что с ее развитием фактурный элемент, небогатая гармония (но красивая и «сладкая», как мироздание, этого не отнимешь, здесь сказалась Эллада) и различные фигурации, проходящие ноты и пр. занимают ос­новное место. Мелодический же элемент (может быть, лично­стный, что так характерно для христианской веры, для хрис­тианства вообще как смысл Эры) — менее интересен и значи­телен, а подчас почти вовсе отсутствует. Утрачено значение Слова, его сокровенный смысл, который и выражается инто­национно, а между тем центр тяжести молитвы именно в нем.

Мы переживаем эпоху третьей мировой войны, которая уже почти заканчивается и прошла на наших глазах. Страна уничтожена, разгрызена на части. Все малые (а отчасти и большие) народы получают условную «независимость», безоружные, нищие, малообразованные. Остатки бывшей России будут управляться со стороны — людьми, хорошо нам известными. Русский народ перестает существовать как це­лое, как нация. И это при том, что имели 6 лет назад относи­тельно боеспособную армию, ядерное оружие, танки, авиа­цию и ракеты.

Как быстро все произошло. С какой быстротой оказалась завоевана «Великая» держава. Чудны дела твои, Господи.

Начальные деятели перестройки, заработавшие миллио­ны и миллиарды на этом страшном деле, частично пересели­лись в Америку. Подготовка тотальной войны велась здоро­во: всеми средствами массовой информации, дипломатией и прочим.

Угодили в «крысоловку».

О новой современной церковно-православной музыке

Ее написано за последние три года — горы. Тома церков­ных хоров, десятки литургий, всенощных бдений, месс, кан­тат, реквиемов, стихир, молитв и песнопений. В большинст­ве случаев это имитация церковной служебной музыки рус­ского православия, большей частью начиная с эпохи Алек­сандра III и до почти полного искоренения религии, разру­шения церквей, приравненных к тяжелейшему государст­венному преступлению в эпоху торжества большевизма.

В подавляющем большинстве эта музыка несет на себе следы «фабричного» производства, серийного стандарта, имитирующего стиль и приемы русского православия, глав­ным образом, Московской школы: П. Чайковского, Чеснокова, Рахманинова, Архангельского, отчасти Никольского и других мастеров этого жанра, больших, а подчас и великих мастеров своего дела — несравненных знатоков стиля, цер­ковного канона и обихода. Люди эти были, несомненно, глубоко религиозны, что сообщало их музыке . <фраза не за­кончена. — А. Б.>

Музыка нужна художественно-творческая — индивиду­альная, содержащая в себе хотя бы крупицы гения, хотя бы и самые незначительные, без которых нет искусства, нет твор­чества. Бог — есть символ творческого духа и его невозмож­но заменить технической сноровкой и умением, профессио­нализмом, т. е. эксплуатацией уже ранее найденного. В ис­кусстве нужен стихийный поиск, вдохновение, озарение, куль­тура же и национальная школа — суть прилагаемые для того, чтобы создать новое, ценное.

Это толстенные литургии с обязательными фугами, канонами и прочим музыкально-богослужебным инвентарем пышного стиля Русского православия конца XIX — начала XX века.

Место церкви теперь — в народе. Миллионные города (новые!) живут вовсе без признаков Христианской веры, без церквей. Русские населяющие их люди — суть дикари по сво­ему духу, миросозерцанию.

О Зощенко написать надо большую заметку, совершенно отдельно.

Дмитрий Дмитриевич о нем в тридцатые годы = подарок Зощенко: «Шостаковичу, знаменитому и гениальному со­временнику». Мнение Зощенко о себе было, как кажется, исключительно высоким. Думается, «отсутствие смирения» погубило его. Он слишком тяжело, совершенно открыто и безо всякой хитрости воспринял оскорбительные слова на свой счет.

Петушиное слово атеизм на деле означает дикарство, преступное отношение к человеческой жизни и всякой жиз­ни вообще. Рассадником преступности в духовном смысле служат и средства массовой информации, особенно дикторы TV , открыто призывающие народ к смуте и крови, к убийст­ву, к уничтожению.

Глубокое отвращение и брезгливость вызывает деятель­ность руководителей TV типа Попцова и Яковлева — гигант­ские провокаторы, чья деятельность является преступлени­ем против человечества. Иначе я назвать их и не могу.

Вопрос вопросов

Вопрос вопросов — это вопрос о Земле. Жулики больше­вики именно с него начали свою революцию, Октябрьский переворот, обещая «Землю — крестьянам». Все наши беды заключены в трудности, в неумении, в незнании — как рас­пределить в народе землю.

Между тем в самом названии «Русская земля» заключен ключ к пониманию этой проблемы. Когда говорили предки о русской земле как о народной собственности, имелось в виду, что собственниками земли являются коренные народы страны: русские, мордва, татары Казанские и Крымские, ко­ренные народы всех республик, немцы Поволжья (вообще — немцы, которых в России принято было поругивать, а они помогли поставить нам армию, науку, медицину и многое другое. Русский флот и мореходное дело славны именами Крузенштерна, Беринга, адмирала Шефнера — деда талант­ливого, прекрасного поэта Вадима Шефнера).

В Ленинграде, где я учился в 30-е годы, моим другом по консерватории, по классам композиции был композитор Сергей Мусселиус, успевший к тому времени окончить химико-технический институт и работавший там преподавателем. Его отец Ричард Владимирович был крупным специа­листом по корабельной артиллерии. Это была высокоинтел­лигентная (в старом, уже почти утраченном смысле и значе­нии этого слова) семья. Бывать гостем в их доме было истин­ное удовольствие и притом полезно.

Мэр Москвы 29 . Платон Дымба из чеховской «Свадьбы». «Иностранец греческого звания по кондитерской части».

Я устал от беспочвенных воплей и сетований по поводу «нецивилизованности» России, «нецивилизованности» рус­ских, главных образом. Странно слышать, когда так говорят соотечественники Менделеева, Гоголя, Склифосовского, геометра Лобачевского, Лермонтова, Тютчева, Есенина, До­стоевского, П. Чайковского.

Правда, я говорю о культуре, а не о цивилизации, о Сло­ве о полку Игореве, а не о позолоченном унитазе.

Можно, разумеется, понять эти сетования, нужда ужас­нейшая, но ведь нищета на улицах есть всюду, в том числе и в «цивилизованных» державах, отлично живущих без высоких запросов. И не надо обольщаться обилием денежных знаков, их сознательное мельтешение перед глазами тех, кто смотрит TV , родит лишь злобу и раздражение против всех и вся.

Но, как видно, руководитель TV , являющийся и руково­дителем небольшого (пока) газетного концерна, ведом рево­люционной идеей, запах русской крови, видно, особо сладок.

«Все границы — это остатки варварства!» — восклицает <. > политический лидер Казахов, и ему не приходит, оче­видно, в голову, что эти слова могли бы говорить Варвары, сокрушившие великий Древний Рим.

Ничего не осталось от Варваров. Рим был сокрушен, но даже то немногое, что от него осталось: здания и храмы, три­умфальные колонны и праздничные колесницы, гениальные стихотворения (Горация, Катулла, Овидия), скульптурные портреты, обломки водопровода, Аппиева дорога, многое, многое еще и, наконец, само слово — Рим — остается для тех из нас, кто еще живет в соприкосновении с культурой про­шлого и настоящего, той, что создается и теперь в нашей стране, под нашим русским небом.

А варвары. что ж, они и есть варвары, люди утилитарно­го, «современного» строя мыслей, неспособные ни понять, ни, тем более, создать великое, ни оценить его. Их задача — иная: разрушить Христианство.

Миру угрожает установление «рыночного» строя, рабо­владельческих отношений. Его, этот строй, с одной сторо­ны, приблизил Сталинский тип государства, а с другой сто­роны — нынешний американский тоталитаризм. В этом они сходятся. Вот почему с такой яростью набросились на идеи перестройки бывшие марксисты-сталинисты-сионисты. Но у России есть свои идеи, которые надо стремиться осознать.

Мир необъятно богат возможностями, нации молодые, с живой, незаплесневелой кровью — должны искать пути дви­жения к идеалу развития и совершенствования Человечес­кой Личности, являющейся отблеском Христа-Бога на Зем­ле. Лагерные, общественные, школьные кормушки, рассад­ники «Рака» 30 , рыночная психология жизни, это уподобле­ния человека — скоту.

30 ноября 1991 г.

Вечерний ежедневный шабаш по TV . Ликующие дикторы Центрального и Российского вещания: «развал Империи», «гибель Империи», смакование «конфликтов», умело на­правляемых в своем развитии, поддержание постоянно тле­ющего огня. Все это для отвлечения мыслей русского чело­века в сторону, в стороны от того факта, что он, этот русский человек, потерял все: Землю Русскую, завоеванную и осво­енную его предками, государственное устройство, всякую защиту себя и своих близких — это народ на грани полного, почти физического уничтожения. Он уже не способен, тер­роризируемый и уничтожаемый как личность, как человек он содержится на границе голода, которым его все время вдобавок пугают, и не в состоянии ничего понять под воздей­ствием титанической силы госпропаганды (радио, TV , газе­ты, журналы, кино и пр.), находящейся всецело почти в ру­ках известных людей.

Незначительные малочисленные органы печати (не­сколько газет и журналов, постоянно преследуемых, трети­руемых, существующих под угрозой ареста) — общественно-политическое гетто для русских не имеет никакого значения для общественной жизни ввиду своей малочисленности, ма­лотиражности и тонет в океане лжи.

Постоянно торчит в TV -ящике академик Лихачев 31 , вы­ступающий против государства с преобладающим религиоз­ным сознанием. Где и когда оно было иным? Между тем Рос­сия, сытостью и достатком которой теперь принято восторгаться, так сказать, отнимая у народа естественную носталь­гию по невозвратно прошедшему времени <. >.

Новый фашизм родил новый тип войны. Война-истребле­ние, война-мясорубка, война-бойня почти без всякого риска для фашистской стороны, на основе материального, техниче­ского превосходства, когда нападающая сторона агрессоров теряет 200 человек, а нация — жертва, обречена на заклание. Воскрешение древних дохристианских идей — религиозного истребления целых народов, приносимых в жертву новым мировым владыкам, злодеям, которых еще не знал мир. По сравнению с Бушем или Шароном и Т<роцкий>, и Сталин, при всей своей беспощадности, кажутся мальчишками, иг­рающими в оловянных солдат.

Итак, Третья мировая война началась и Советский Союз уже проиграл ее, сдав страну почти без боя, погубив наш рус­ский народ, его вековую историю, которая закончилась так позорно и бесславно. Вечное проклятие апостолам зла и са­танизма и всем их пособникам.

Для того чтобы завоевать Россию окончательно, надо еще многих из нас просто перебить, как собак, к чему, как видно, идет дело. Но для этого требуется время, которое у них есть, кажется, в избытке. Буш, однако, торопит закруглиться к Новому году, чтобы успеть еще обеспечить победу на новых президентских выборах. Миром владеют мировые разбойни­ки, уничтожающие целые народы. И большие народы, целые православные, инорелигиозные государства.

Гигантская мировая мистификация. Старшие поколения обрекаются на нищету и быструю гибель, молодым приго­товлена рабская участь.

Разговор по TV военного министра Шапошникова, нару­шившего присягу «Служу Советскому Союзу» и из рядовых генералов произведенного в фельдмаршалы. В своей беседе с представителем <. > официозной газеты, называемой себя «Независимой» (!) — от кого. <. >, на вопрос корреспон­дента о том, каким образом он перешел на сторону врагов Советского Союза (который он обязан был защищать, со­гласно принятой присяге «Служу Советскому Союзу»), маршал бодро отчеканил: «Понять, в чем дело (т. е. смысл собы­тий) мне помогла жена» (это я слышал своими ушами!) и, улыбнувшись (а он улыбается беспрерывно, очевидно, даже подавая команду открыть огонь), добавил: «Наш человек!»

О профессии консультанта, общее рассуждение

Когда видишь иных современных «консультантов» при разномасштабных политических деятелях, в памяти возни­кает образ главного Консультанта, выведенного в известном романе Булгакова («Мастер и Маргарита»). Это — сам Сата­на. Домысел гениального человека. Им угадана структура власти: Швондер — Шариков. Противостояние: Ф. Ф. Пре­ображенский — Швондер (безымянный, а ныне — часто и бесфамильный, весь в «псевдониме»). Профессор Перси­ков — Рокк (тут в фамилии угадана личность будущего су­перчекиста — Мерк 32 ).

Русский гений — одна из тем Булгакова (также Стравин­ский, кумир художественной жизни Парижа, ставшего цен­тром русской эмиграции 20-х годов), испытавшего, несо­мненно, чувство неприязни и отвращения к с<оветской> власти, унижавшей и уничтожавшей все русское: людей, об­разованное сословие, «интеллигенцию», культуру, религию, православную веру и ее адептов.

Новая поросль художественной интеллигенции изо всех сил, не жалея таланта и фантазии, глумилась над правосла­вием, над попами, которых сотнями тысяч, вместе с семья­ми, истребляли как насекомых. Художественная интелли­генция изо всех сил подсвистывала власть имущим, глумясь над всем русским и получая за это славу и большие дивиден­ды, деньги и почести — в них не было недостатка.

О Твардовском

Главным делом А. Твардовского-редактора было собира­ние молодого поколения русских писателей, писавших «по-русски» и о русском, о людях России, о ее жизни сколь возможно правдиво. Венцом этой деятельности, величайшим делом своей жизни (не считая, понятно, творчества своего) Твардовский считал печатание, всемерное поощрение и, по возможности, Государственное премирование повести Солже­ницына «Один день Ивана Денисовича», тем самым легали­зации мощнейшей темы «лагеря», в котором перебывали де­сятки миллионов. Когда А<лександр> Т<рифонович> гово­рил о Солженицыне, лицо его светилось восторгом и восхи­щением. Это я сам видел [и не раз].

Дело еще в том, что замечательнейшая повесть была не только честной, разоблачительной, но явилась уникальным художественным созданием по силе характеров и, наконец, по свежести русского литературного языка. Это совсем не возвращение к стилистике А. Толстого, в чем есть всегда мо­мент примата чисто литературного интереса. Нет, это был новый писатель, новый язык, поражавший своей свежестью, силой, явивший новую русскую мысль из-под спуда лжи, гря­зи, литературных штампов, сразу сделавший видимым изъяны жаргонного языка: Кавериных, Фединых, Толстого, в известной мере и Шолохова, прочно засевшего в жаргоне своих «казацких» героев.

Он <Твардовский> прилагал для этого все свои усилия, вложил всю душу свою. А когда это дело не удалось, секрета­рем ЦК тогда был крайне малоприятный Ильичев, возглав­лявший Анти-Солженицынскую кампанию, он — рухнул. <. >

Вчера 2 апреля слушал концерт из произведений Н. А. Римского-Корсакова БСО под управлением Сашки Ведерникова. Очень хорошо играли «Шехеразаду», «отде­ланная», шикарная партитура, шикарно сыгранная с мелки­ми, пустяковыми огрехами. Молодой дирижер — исправный, отличный музыкант с хорошим вкусом, с тактом. К его до­стоинству относится простота исполнительской манеры, без фиглярства, без «нажима», с красивыми кульминациями и замечательными находками в оркестре, декоративном, пыш­ном, «восточном». Сколько отсюда вышло! Глазунов («Рай­монда»), Равель (восточный) и бездна эпигонов. Но самому Корсакову не хватало яркости мелодического ядра, что вы­годно для движения формы, для «процесса», но делает музы­ку «преходящей», образно-бледной, не западающей в па­мять. Особенно это заметно было в I отделении: Концерт для фортепиано (смешной) «кустарный», бесконечные двойные октавы (мешок с октавами), пассажи-массажи, рамплиссажи. и «Светлый праздник», очень меня разочаровавший, в котором есть один яркий кусочек имитации возгласов дьяко­на (тихий тромбон) и хора (ответ струнных). Скучно, пусто, «бездуховно», формально, но сколько из этого вышло, и как этому многие научились. Ритмофраза из Увертюры к «Русла­ну» JJJlJJJlo и кусочки из начала Увертюры к «Хованщине» (альты и другие струнные) — мелодия, идущая вверх по тре­звучию с секстой (а не пассаж, как это стало у Корсакова). А у М. П. Мусоргского это было — откровение: коротко, а не прием, длинно и многоповторно.

Но «Шехеразада», конечно, изумительна. Лучшая, навер­ное, его вещь — как целое. В «Китеже» — феноменальные ку­ски. Декоративное, волшебное письмо, дивные рассказы-образы: море, пляски и прочее — волшебно. Изумительная находка — конец — бледный рассвет — ее нежные, усталые речи (скрипке не хватило (немного!) страсти). Слышно те­перь – откуда Корсаков это взял (более молодой из «Куч­ки»), Глинка, Балакирев, Бородин, Лист — понятно. Но все это здорово, что называется цельно. Перекличка есть и с Сен-Сансом (у того тоже экзотика — «Самсон», как вообще у французов-буржуа: Бизе, например, и вообще «восточное»).

Но все равно — хорошо. Оркестр огромный: 9 С- b <контрабасов>, 10 V - c <виолончелей>, очень много скрипок, за­мечательная медь и дерево — хоральные и сольные. Изуми­тельная игра музыканта на тарелках. Получил большое наслаждение; расцвет пышного , шикарного оркестра этапа конца XIX века – романтика Востока. Сколько она держа­лась: у французов (Наполеон, поход в Египет), у Байрона — понятно, у русских персидский колорит и т. д. Все это совсем уже прошлое.

Саша Ведерников — профессиональный, тактичный, скромный (простой!), хорошее качество. Но своего еще не нашел. Только бы не опустился в погоне за деньгами. Приоб­ретает навык (ремесленный), а надо бы расти самому как художнику, искать свое. Есть ли оно у него? Желаю ему успеха, только чтобы деньги его не сгубили.

6 апреля был в концерте в Малом зале. Квартетный вечер в честь Д. Д. Шостаковича. Квартет Бородина. Хороший первый скрипач, много и хорошо играет в высокой позиции на низких струнах, выразительно, но кантилена, длительная более или менее — от этого все скрипачи отвыкли. Дм<итрий> Висс<арионович> Шебалин замечательно играет на альте — строго, серьезно, выразительная, певучая фраза.

Очень понравился 11-й квартет — свежая форма типа «новеллеты». Замечательный конец — исчезновение. Механиче­ская музыка не всегда довлеет, есть тематизм и настроение глубокой печали. Прекрасная вещь!

Публика больше всего хлопала Польке из «Золотого века».

Об использовании фортепиано в оркестре

Как правило — это очень вульгарный прием. Даже у Шо­стаковича, в 5-й симфонии, например, 1-я часть или в Скер­цо 1-й симфонии, например. Но Стравинский в «Петруш­ке» — это здорово: буффонада, клоунада, а с другой стороны, хрустальные звуки в танце балерины. В театральном оркест­ре Стравинского это очень со вкусом.

Немцы этого, кажется, избегали, например Хиндемит? Не говорю о камерном оркестре, там это другое дело.

Но, Господи, как быстро деградировала музыка, как и жизнь сама!

Тетрадь (1989), 1994

16 октября 1989

Mолитвы 1

1) Святый Боже, Святый крепкий.

2) Христос Воскресе = (есть лишь хорошее начало, далее неясно, м. б. нужен оркестр).

3) Рождественская песнь.

4) Величание Пасхи = (дописать с черновиков).

5) Величание Креста, с орк<естром> = (запись на магнитоф<оне>, есть в тетради все куплеты, без ритурнелей).

6) Свят, Свят, Свят с орк<естром> = (переписать с чер­новиков в тетрадях).

7) Русский псалом м<ужской> хор (Клюев) = свести ру­копись с черновиков.

8) Слава Отцу и Сыну (быстрая) = варианты: а) для м<ужского> хора; б) для смеш<анного> хора.

9) Слава Отцу и сыну . бас соло и смеш<анный> хор.

10) Аллилуйя сопр<ано> соло и хор.

Рубцов 2

1) Ухожу из деревни (есть).

2) Лесная дорога (сделать по эскизам).

3) Пасха (оформить эскизы).

4) Золотой сон (есть).

5) Ночной всадник (магнит<офонная> запись погибла, сде­лать по эскизам). Есть и магнитоф<онные> записи (скачки).

Клюев 3

Блок бас с орк<естром> 4

2) Когда невзначай в воскресенье.

3) Мы встретились с тобой на закате.

4) Ты проходишь без улыбки.

5) Петербургская песенка.

6) Голос из хора.

Блок

1) Вешние сумерки (тенор).

2) Сердца над бездной (сопрано высокое).

3) Я — отрок (тенор, хор, м<алый> орк<естр>).

4) Когда я прозревал впервые.

5) Я вырезал посох (бас (барит<он>) с м<алым> орк<естром>). Сделать чистый вариант клавира по эскизам.

Лермонтов<ский?> цикл с эскиза 1937 г. + Выхожу один я на дорогу. Элегия (ля минор) 5 .

Пушкинн 6 Бич Ювенала

2) Графиня Орлова.

3) Три цензора (Тимковский, Бирюков и Красовский).

4) Уваров, «Вот злодеев покровитель. ».

7) Царь А<лександр> I.

Пушкин 7 Бас

2) Вечер у сводни.

Меццо-српрано 8

1) Песня Мэри <sic!> Пушкин.

2) Русская природа Бальмонт.

Песни с оркестром 9 Бас (и меццо-сопрано+хор)

1) Синее небо Есенин орк<естр>.

2) Гробница Кутузова, поэма Бас + м<ужской> хор, орк<естр>.

3) Бунин Отплытие (Берег).

4) Есенин Гой ты, Русь моя родная.

Пушкинский цикл 10

Одна из лучших моих вещей. Его бы надо назвать «Бедная юность». Именно такой была моя юность. Бедная, нищая (с той поры я навсегда смирён с нищетою, никогда на нее не обижался, не сетовал), бесприютная, бездомная. Такой стала вся моя жизнь и жизнь всей России, всего русского народа, лишившегося дома, крова над головою каждого человека. Надежды сулила лишь сама жизнь, судьба, бессознательная надежда на Бога. А помощи было ждать неоткуда. При пер­вой же возможности я сам стал помогать бедной моей мате­ри. В последние дни стал много о ней думать, вспоминать ее. Наверное — зовет меня!

«Зимний вечер» надо сделать заново, по смыслу. Вьюга за окном тихая, негромкая (скрытая сила), буря жизни окружа­ет человека со всех сторон. Образы Пушкина — от Русской природы и сходной с ней жизни. Жизнь всякого человека связана с Природой, со сменой времен года, со сменой дня и ночи (а в России много ночи, много ночного).

Боже, как печальна моя жизнь, как одинока, бездомна (всегда была!), бесприютна.

Оркестр — мое горе, мое неумение и помочь мне некому. То, что мне нужно, что я сам ощущаю (хорошо, но смутно) – никому не объяснишь. Совсем новое, тихое, простое, без на­пряжения, без пафоса, без игры фантазии – вот в чем за­гвоздка! Как бы ее и не существует (а на самом деле она есть), а все: каждая нота, аккорд и звук — все есть порождение фан­тазии, а она сама незаметна.

Мюллер — преподаватель гармонии в Московской консер­ватории — при первом исполнении «Есенинской поэмы»" в зале Чайковского говорил Карену Хачатуряну (а тот передал его слова мне): «Что за странность? Кажется, что это чепуха (он выражался более решительно), ничего нет (в смысле тех­ническом, музыкальном), а производит такое впечатление!»

1 мая 1994 г.

Христос Воскресе! Георгий Васильевич!

Сегодня первый день Пасхи, поздней, светлой, теплой, по­сле ужасной, тяжелой, холодной, безнадежной (казалось) зимы.

Вчера отправил письмо Юрочке 12 моему бедному, моему милому и дорогому. Очень тревожусь за него.

Ужасна — беспомощность, моя совершенная прибитость, угнетенность духа, полная и безнадежная.

Вечером смотрел по телевизору выступление перед Заут­реней Патриарха — грустное, но спокойное, потом водруже­ние Святого Креста на купол Казанского собора в Петербур­ге-Петрограде-Ленинграде. Не знаешь, как и назвать этот город, наиболее пропитанный Злом (больше даже, чем Москва или грязная Одесса, полная теперь малороссийско­го тупого национализма, но все же не столь и полностью дьявольского, как Зиновьевский Ленинград — эта северная Одесса).

Но все же именно там был вчера водружен светлый Золо­той Крест Христа на оскверненном Казанском соборе. Вы­ступление Патриарха 13 — некая казенная выдержанность и спокойствие.

Боже, неужели это не фарс, а подлинное Возрождение, медленное, трудное очищение от Зла? Но кажется иногда, что именно это наиболее верный путь. А народ расслоился: с одной стороны, окончательное падение в бандитизм, проституцию во всем, с другой стороны — Церковь и интерес к жизни Духа. Далее была речь (маленькая, короткая, трога­тельная, строгая по тону) Иоанна Митрополита 14 .

Потом смотрел (с Эльзой 15 ) Заутреню из Александро-Невской Лавры. Величественно, красиво, культура службы, культура хорового пения, несколько академичного, чистого. Поют по нотам, хороший регент с красивым, мягким жестом, отличный архидьякон — молодой, увлеченный, чисто поет.

Все строго, вся служба и причт весь строгий, дисциплини­рованный, в духе сегодняшнего, военного, в сущности, време­ни. Даже более военного, чем Пасхальная служба в 1945 году у Спаса-Преображения. Тогда было более мягко, более светло.

Помню, неимоверное количество народу на всех улицах, вокруг церкви на улице Пестеля-убийцы (Пантелеймоновской) до перекрестка с Гагаринской. Была смертельная уста­лость людей, но и Надежда. Теперь надежда лишь в спокой­ствии и ТЕРПЕНИИ (опять и опять). Кажется, что это есть в церковных людях. Терпение, но и действие. Пошли, Господи, блага и здоровья всем близким. Помилуй нас!

Утром сыграл почти все романсы А. П. Бородина, по тет­радке. Чистота звуков — удивительная. Аристократизм, «княжеское» в каждой ноте, в каждом аккорде, во всей их гармонической системе.

Такое теперь уже невозможно. Как ужасна, как грязна вся «современная» музыка, особенно та, что насаждается «квад­ратным и гнездовым способом». Страшное, всепроникаю­щее зло. <. > Как спастись от этого?

В журнале «Музыкальная академия» (Бред. ) <. > прочел статью о Сатанисте Скрябине 16 ; там же портрет средневеко­вого Чикатилы — секс-извращенца графа Жиля де Ре. При­дворный человек, маршал Франции. Вспарывал животы изнасилованным, убил более 100 человек. Портрет этого из­верга висел в кабинете композитора почти в качестве иконы. Работа какого-то художника, не поймешь, с какой фамили­ей. Тут же рядом кощунственное изображение некоей сладострастной Богородицы. Откуда возникают подобные люди и подобные замыслы?

Но откуда возникают (время от времени) Робеспьеры и Мараты, Ленины, Троцкие, Зиновьевы (ну эти, впрочем, бо­лее ясны по своей генеалогии). Но дворяне: Бакунины, Са­винковы и другие подобные выродки? А ныне? Сколько их (с разной мерой вины)? Ведь кровь льется нескончаемым потоком. Большевики, эсеры, диссиденты — несть им числа.

Вспомнил двух людей: Юрия Ивановича Селезнёва и Юрия Ивановича Селиверстова, сыгравших некую роль в моей жизни. Притом роль благотворную. Оба были напряжены к истине, горячо любили Россию и Русское духовное начало. Оба они погибли безвременно и совершенно неожиданно. Селезнёв (кажется мне всегда) был насильственно устранен из жизни, Юра Селивёрстов тоже как-то странно погиб 17 . Помню его похороны, панихиду в церкви на Брюсовском, потом клад­бище и все остальное. Хорошие портреты из «Русской ду­мы» 18 остались. Их бы надо переиздать.

5 июня 9 часов утра

6-я программа, 9 часов утра.

Гигантские негры играют в мяч, бегают, падают, кидают в сетку. Соответствующие физиономии.

Русские дети играют в «конструктор», разбирают кубики из пластмассы.

Балет классический, перемежаемый беготней великанов-негров, бросающих мяч в корзинку («баскетбол»).

Лица у балетных белых (или голубых) и у черных — оди­наковые по выразительности.

Американская картинка. Пирушка у блядей в разных пла­тьях с одинаковыми продажными физиономиями. Мужчи­ны, очевидно люди бизнеса, — усталые штампованные рожи, вялые мины. Дамы стараются их сексуально подбодрить раз­ными способами. Утреннее пробуждение, попарное возле­жание (в костюмах), дамские ляжки и прочее.

9.30 утра, сегодня суббота.

Фильм — очевидно, зарядка на выходной день для коло­ниальных русских рабов.

Остальные программы (бегло просмотрел их) в этом же духе.

Один из фильмов, со слабым детективным элементом. Тощий молодой герой, которого преследует атлетический толстяк — (в американском стиле) — шофер. Бросает где-то в степи, на зное бедного героя, тот попадает в тощий оазис, который оказывается суть — мишень для тренирующихся бомбардировщиков и т. д. Немыслимая абракадабра.

«Пища духовная» для недочеловеков. Какой-то ужас все это!

Несмотря на свои слабые силы, набравшись смелости, он все же решился (через головы своих знаменитых предшест­венников) протянуть руку Глинке и Чайковскому, Даргомыж­скому, Мусоргскому, Бородину, Корсакову и Рахманинову.

Симфонизм – казенное искусство тоталитарной Эпохи

Ш<остакович> и начал свою деятельность с политизиро­ванного симфонизма: 2-я симфония — Октябрю, 3-я — Пер­вомайская; его поэты: Светлов (певец ЧК), Безыменский — такой же 19 .

Его симфонизм, революционный и военный, питала в большой мере прикладная работа в кино, которой он уделял огромное внимание. Написал, кажется, музыку более чем к 50 фильмам. В этих фильмах Революция изображалась (все­гда) как гигантская суматоха, вселенская суетливость, толпы людей-статистов без судеб, без индивидуальностей, безна­родная, безликая масса, какой казался и кажется теперь верховодителям событий наш русский народ, представляемый ими по пословице «все китайцы на одно лицо». Страшные мордовороты, какие-то «свиные рыла» (которых называли Фэксы 20 ), которыми были полны картины Эйзенштейна, Козинцева, Трауберга, Эрмлера и других, подобных им, ко­рифеев советского кинематографа. Они задавали тон всему революционному искусству.

Опера «Нос» 21 , в которой талантливый автор умело изоб­разил утренний п<. — А. Б.> просыпающегося героя, поло­вое сношение в опере «Леди Макбет», переданное глиссандо тромбонов. Весь этот музыкальный арсенал «шикарного» цинизма, помню, вызывал большое восхищение молодых советских снобов (им очень бравировали в те годы!) и был визитной карточкой новой (советской) художественной ари­стократии.

В самом деле, это было большим шиком после Вагнеровских сезонов в Мариинском театре, опер Чайковского и Вер­ди, после «Бориса», «Князя Игоря», «Хованщины», «Ките­жа», не говоря уже о «Жизни за Царя». Искусство XX века, что говорить, внесло свой вклад в снижение уровня духовно­сти культуры, в насаждение цинизма, скотоподобный чело­век стал в центре внимания искусства. Обгадить человека стало первейшей задачей искусства, тогда как искусство прошлого идеализировало русскую старину, веру, народ рус­ский и его исторические деяния. Идеализировало Россию в целом, т. е. Государственную власть (от Бога!) — защитницу народа от иноземных врагов и т. д.

Россия стала беззащитной. Ее народ не охранялся более Государственной властью, а должен был сам, погибая, защищать чуждую и, в сущности враждебную ему, деспотическую власть, которой он вынужден был подчиниться под воздей­ствием ужасающего систематического террора.