ИЩУ СПОНСОРОВ И ИЗДАТЕЛЕЙ.

Чтобы не рвать душу расставанием с Катей, Маша наскоро поела, обнялась с подругой и ушла. Уже через час она стояла на выезде из города. Мимо в обе стороны шли и шли машины, но ни одна из них так и не затормозила около неё. Объезжая воронки, ухабы и ямы, ползли грузовики, бензовозы, военные колонны, трактора и легковушки. Последние были набиты и нагружены так, что Маша удивлялась, как они вообще могли двигаться. Подняв руку, словно гаишник на бойком перекрестке, Маша простояла часа два, потом, отчаявшись, села на опушённую первой ярко-зелёной травой обочину и отвернулась. Злилась на каждую проезжающую мимо машину, сквозь зубы костеря на чем свет стоит бездушных водителей, хотя и понимала, что большинство из них не виновато в её беде. Вот проскочил зеленый уазик с мигалкой наверху, а следом за ним потянулась длинная военная колонна, состоящая из танков, БТРов, грузовиков с солдатами, поднимая пыль и оглашая окрестности невероятным скрежетом, грохотом и воем моторов. Вот колонна уже прошла, когда внезапно раздался скрип тормозов и крик: — Эй, бабка, куда путь держишь? Маша огляделась вокруг, пытаясь понять, к кому был обращён вопрос, но кроме себя никого не обнаружила. Значит, это к ней. Бабка! Она подняла голову и прямо около своих ног увидела высокие колеса военного грузовика. Из открытого окна кабины выглядывал простоволосый смеющийся военный. Увидев лицо Маши, он сгасил улыбку, открыл дверцу и, ловко спрыгнув на землю, сказал: — Извиняюсь, принял вас за бабульку. Сзади вы не такой молодой выглядите. Куда путь держим? Можем подбросить. Маше не понравился игривый тон офицера, но выбирать было не из чего, она встала, оправила юбку и ответила встречным вопросом: — А вы куда? Может, нам и не по пути. Майор рассмеялся: — Вы, я вижу, женщина умудрённая. — Пожила, кое-что и кое-каких повидала. Маша заметила, что майор был явно навеселе. Его блестевшие глазки играли чертенятами, щеки даже сквозь небритую щетину лоснились и полыхали утренней зарей. — Так куда же едете? — снова спросила Маша. — Ну, вообще - то это военная тайна, — снова со смехом ответил офицер, — но вам скажу — перебазируемся поближе к Шали. Ну что, по пути? — Ну, если это военная тайна, то я тоже помолчу. — Ну вот, уж сразу и обиды, — словно бы обиделся и майор. — Тогда скажите, через Терменчу проезжать будем? — Конечно, будем, туда другой дороги нет. Вон, — обвёл он рукой вокруг, — везде одни горы, через них не полезешь. По природной женской осторожности Маша всегда сторонилась пьяных и назойливых мужиков, но сейчас выбора у нее не было, — когда ещё подвернётся попутка, да и шофёр ещё есть — и она решилась: — Ладно, поехали. Только без рук. Понял? — Да понял, понял. Нежные все какие! Ничего с тобой не случится. Садись, давай. Маша никак не могла влезть на высокую ступеньку, майор осторожно подсадил ее, обхватив руками за талию, подал рюкзак, а потом сел сам. Маша оказалась рядом с молоденьким солдатом-водителем. На нём была такая затасканная, пропитанная грязью и маслом одежда, что Маша невольно от него отодвинулась. Майор это заметил: — Н-да, хреново нас экипирует родная власть. У шоферов даже сменной, рабочей одежды нет, а ведь по уставу положено. Но у нас, на Руси, видно, всегда так: что положено, все в котел заложено. А вот кто хлебает из этого котла, никто не знает. Кто-то на этом наживается, и крупно, я вам скажу. Майор открыл бардачок, достал оттуда полуторалитровую бутылку из-под лимонада, отвинтил пробку и, далеко назад запрокинув голову, сделал несколько глотков. Маша по запаху поняла — водка или спирт. Поморщившись, майор предложил: — Не хотите глоток? Маша повертела головой. — С утра не употребляю. — А вечером? — А на ночь тем более. — Ну, как хотите. Может, познакомимся? — А зачем? Скоро расстанемся, и вряд ли еще встретимся. — Как знать, — многозначительно ответил майор. — Вы знаете, сам я из деревни, но редко там бываю — служба. Друзей детства давно не видел, а так хочется иной раз встретиться, поговорить, вспомнить. Да всё не удавалось как-то. А тут приехал по служебным делам в Москву, иду по Красной площади, а навстречу мне мужик с такой дородной дамой. Ну, мужик и мужик, мало ли по столице их бродит. Он на меня так: зырк, зырк. Я тоже на него, думаю, может, из знакомых кто. Смотрю и не узнаю. А он так осторожно: ”Толя, ты?” Я говорю: ”Я”. “Не узнаешь?” Нет, говорю. И вы понимаете, это друг детства мой оказался, Вовка Пичугин! Вместе купались, вместе по огороды лазили, вместе по девкам бегали. И надо же — не узнал! И главное — где встретились-то! В Москве, на Красной площади! — А там вся Россия встречается, — ответила Маша. — Пуп земли. Неожиданно майор заорал на шофера: — Куда смотришь, засранец! Не видишь, колонна останавливается! На дорогу надо смотреть, а не на баб! Машина, свистнув воздушными тормозами, остановилась, как вкопанная, и пассажиров кинуло вперед. Майор снова накинулся на водителя: — Ты что, тормозить как следует не научился? Отстраню к ё. матери, пошлю в стрелковый взвод, будешь там пузом землю гладить, а дурной своей головой пули ловить. Водитель-мальчишка сидел красный, как вареный рак, бледные губы его дрожали, а расширенные от страха глаза смотрели прямо перед собой. На лице его не было никаких эмоций, кроме страха и унижения. — Ну, чего сидишь, как истукан? Иди, посмотри, что там случилось! — снова заорал майор. Мальчишка ответил: — Есть, товарищ майор. — и, выскочив из машины, побежал вперед. А майор добавил вслед: — Говнюк хренов! — Зачем же вы так, — укоризненно произнесла Маша. — Ведь он совсем мальчишка, в сыновья вам годится, а вы орёте на него, как на врага. — Потому что с ними иначе нельзя — на шею сядут и не слезут, уж поверьте мне, — всё ещё скрежеща зубами, ответил майор. — Я двадцать с лишним лет в этом армейском говне плаваю, и знаю, что говорю. У меня их тридцать с лишним гавриков, и если с каждым буду сюсюкаться, то они всё моё хозяйство растащат и пропьют и всю матчасть и технику к ё. матери угробят. А отвечать, между прочим, придётся мне, вот этим местом. — И он похлопал ладонью по багровому загривку. Он отхлебнул из бутылки и снова вскипел: — Ну, какого хрена он там делает! Майор вывылился из машины, держась за дверцу, и, покачиваясь, пошел вперед. Маша уже пожалела, что согласилась ехать с этим полупьяным идиотом, но назад пути уже не было — не оставаться же здесь, посреди поля и гор. Она просидела несколько минут и так и не дождавшись никого, решила немного размять ноги. Маша вылезла из машины и встала на обочину, стараясь рассмотреть, что происходит впереди. Голова километровой колонны заворачивала влево и исчезала за скалами. Впереди она видела лишь несколько машин, круто вздымающиеся заснеженные склоны, за которые местами цеплялся чахлый голый кустарник и три уродливые сосны. Маша прошла на другую сторону дороги и увидела скопление военных. Ниже по склону, километрах в двух от дороги, пылали три бронетранспортера, над которыми дымы черными кистями мазали голубое небо. Башня одного из них валялась метрах в двадцати от машины, а другой, пытвшийся неизвестно зачем влезть на скалистую стену, стоял почти вертикально. Отсюда, с высоты, они казались совсем игрушечными, будто в них играли дети а потом, бросив, убежали. Но вот голова колонны ожила и поползла вверх. Через несколько минут прибежал майор с водителем и сели в кабину. Солдат завёл двигатель, а майор снова потянулся к бардачку, но, увидев, что бутылка почти пуста, махнул рукой: — Глуши, я сейчас в кузов слазаю. Солдат послушно заглушил мотор, но нашёл мужество сказать: — Товарищ майор, отстанем же. А тут кругом “духи”. — Я что тебе приказал! – заорал майор и, увидев застывшее бледное лицо парня, добавил: — Вот так и торчи. Что, в штаны нассал? Маша слышала, как майор залез в кузов и загремел какой-то посудой. Она посмотрела на чуть не плачущего парня, спросила: — Как тебя звать, сынок? — П-Паша. — Сам-то ты откуда? — С Волги. — Ну, Волга большая. — Самарский я. — Родителям-то пишешь? — Нет. — Почему? Ведь они же беспокоятся. — А о чём писать-то? Радостного тут мало. — Парень вздохнул. — Так ты хотя бы напиши, что жив, здоров. Родителям больше и не надо. — Они не знают, что я здесь. Я добровольцем записался. — Зачем? — А там, в части, били. — За что? — А ни за что. Скучно, вот и били. Маша больше не хотела травить душу парню, но всё-таки спросила: — А этот, майор-то, всегда такой? Паша боязливо повернул голову, прислушался к шумам в кузове и промолчал. — Ты бы хоть пожаловался кому-нибудь, ну, есть же у вас старшие командиры. Ведь нельзя же так. — В армии этого не любят. Если пожалуешься, — прошептал он, — ещё хуже будет. Я один раз пробовал, так потом из-под машины целую неделю не вылезал. — За что же он тебя так ненавидит? — А он со всеми такой. А когда пьяный. Крыса тыловая! — вдруг прорычал Паша. У Маши внутри всё клокотало от негодования, ей так хотелось сказать этому майору что-нибудь бабское, “ласковое”. Но в то же время она понимала, что своим вмешательством только навредит парнишке. Скоро довольный майор с любимой “гранатой” в руках влез в кабину и приказал: — Трогай. — Он тут же отхлебнул из горлышка, кинул в рот несколько зёрен арахиса и подмигнул Маше. — Это положенные, фронтовые. — И заржал. Маша спросила: — Вы, наверно, в больших должностях ходите? — Я-то? Моя должность самая наиглавнейшая в армии. Еще великий Суворов о ней сказал, что если интендант прослужил хоть год в обозе, его смело можно сажать в тюрьму. — Майор снова захохотал. — Я а уже двадцать второй годочек дослуживаю, и ничего. Потому что без меня всё это сраное воинство через несколько дней от голоду загнётся. Маша смолчала, но потом показала на горящие внизу машины и спросила, чтобы как-то обойти неприятный разговор: — А что же здесь случилось? — Видно, утром в засаду попали, вот их и накрыли. Одно слово — бабочки. Они летать только умеют, а как спустятся на землю, так в червяков превращаются, — добавил майор с ухмылкой. — Какие бабочки? — Да десантура. — И майор пропел: — А бабочки крылышками бяк- бяк- бяк-бяк. Влетели мужики здорово. — Товарищ майор, — вскрикнул вдруг Паша. — Смотрите, вон там, у дерева! — Ну, чего ещё, — недовольно проворчал командир, вглядываясь сквозь стекло. — Не вижу ничего. — Да вон же, вон стоит, парень какой-то! Здесь и Маша увидела, что у левой стороны дороги, прислонившись в дереву, стоит щупленький солдат с двумя автоматами, один из которых висел на плече, а другой на груди. Солдат отчаянно махал руками, призывая остановиться. Одно ухо его шапки свисало вниз, грудь была нараспашку, на которой зеброй выделялась тельняшка, вся его одежда была изодрана в клочья, а руки и лицо — в грязи и копоти. — Чёрт его знает, кто он такой, — промычал майор. — Ну, ладно, Матюхин, остановись. Когда машина остановилась, майор вытащил из бардачка пистолет, опустил стекло и, высунувшись по пояс из окна, крикнул: — Ты кто такой? Как очутился здесь? Вместо ответа солдат показал на горящую технику, а потом подошёл и сказал, посмотрев на погоны: — Товарищ майор, нас тут утром боевики подловили. Выручайте, там друг мой лежит, раненый, его срочно в госпиталь надо, а то он умрёт. Помогите, пожалуйста, товарищ майор. Парень чуть не плакал, постоянно шмыгая и размазывая рукавом по лицу то ли пот, то ли грязь, то ли слёзы, то ли сопли. Он с такой надеждой смотрел на офицера, что его расширенные глаза были похожи на светлые блюдца с двумя нарисованными на донышке голубыми озерами. — А ты что же колонну-то не остановил? Ведь она только что перед нами прошла? Солдат с открытым ртом смотрел на офицера и молчал, будто не понимая. — Да ты что, глухой, что ли?! — заорал майор. Солдат чуть улыбнулся, закивал головой и забормотал: — Да, контузило меня, слышу плохо. — Он снова показал рукой на обочину. — Там друг мой раненый лежит. Его взять надо. — Ты колонну видел? — закричал майор, вылезая из кабины. — Видеть-то видел, да не успел я. Серегу тащил. Майор помялся, потом нехотя ответил: — Ну, ладно, давай показывай, где там твой друг. Маша тоже вылезла из кабины и пошла за ними. Раненый лежал, приваленный головой к валуну, неловко подвернув правую руку под себя, и тяжело дышал. Низ его тела, от самого бедра до сапог был пропитан кровью, руки и бушлат были испачканы какой-то бурой массой. Лишь приглядевшись внимательнее, Маша поняла, что этой бурой массой была мешанина из крови и глинистой земли. Бурая, кровавая полоса тянулась через кусты к тому месту, где еще дымились подожженные машины, и Маша удивилась, как этот щупленький солдатик смог дотащить вверх по склону своего товарища да ещё его оружие с полным боекомплектом. Майор наклонился к раненому, чуть не упал, потеряв равновесие, хотел пощупать пульс на запястье, но вдруг брезгливо отдернул руку, потом приподнял его веки, посмотрел в безжизненный глаз и спросил: — Что у него? — Осколком ему в бедро попало, — ответил солдат и заныл снова: — Товарищ майор, его бы поскорее в госпиталь. Товарищ майор, а то умрет. — Ну куда же я его возьму, мне же совсем в другую сторону! — закричал вдруг майор. — Ещё умрет по дороге, а я потом отвечай за него. Ты вот что, парень, лови машину в сторону Грозного, там его в госпиталь хороший определят. — У вас же в колонне есть санчасть, я сам видел! — сорвался парнишка, и сейчас в его голосе звучала уже не мольба, а твердость металла. — Ведь он же умрёт, товарищ майор! — А я что могу поделать, ведь я не врач и не санитар, — ответил майор и развернулся, чтобы уйти. Здесь уже не выдержала Маша: — Послушайте, майор, в вас есть хоть капля жалости? Неужели так трудно помочь этим несчастным ребятам? Посмотрите, ведь этот Серёжа еле жив, и если ему. — Слушай, ты. Ты кто такая, чтобы здесь командовать? Вот оставайся здесь и помогай, если тебе так хочется, а я — пас. Майор развернулся и уверенно пошёл к машине. Маша смотрела ему вслед, не зная, что делать, как остановить этого безжалостного человека, как и какими словами достучаться до его разума и совести. И вдруг позади себя она услышала, как парнишка, который и сам-то еле держался на ногах, передёрнул затвор автомата и не своим голосом закричал: — А ну, стой, гадина! — Майор застыл на месте, словно увидел под ногами гремучую змею, и выронил свой пистолет. — Если вы его не возьмете, я пристрелю вас, как. Я могу остаться здесь, но его, Серёгу, надо взять, товарищ майор, — дрожащим голосом добавил солдат. Майор через силу повернулся и, увидев направленный на него ствол автомата, сразу изменился в лице: багровость открытых частей его тела постепенно сменилась мертвенной бледностью. Он с трудом проглотил комок в горле, поднял руки и, запинаясь, сказал: — Да ты что, сынок, ты опусти автомат-то, а то он может ненароком и выстрелить. Но солдат уже не контролировал себя, губы его плясали, по щекам, оставляя белые бороздки, текли слезы, а он кричал: — Я что сказал, с-сука! А ну бери его и грузи в кузов! Ну! Майор как-то устало и безнадёжно посмотрел на готового ко всему солдата, махнул рукой, подзывая на помощь водителя. Пашка пулей вылетел из кабины. Маша тоже шагнула вперед: — Давайте, я вам тоже помогу. Они втроём грузили раненого под дулом автомата. Когда солдат убедился, что его друг уже в кузове, он тоже перелез через задний борт, снял с себя бушлат, подложил его под голову раненого товарища и спокойно приказал: — А теперь поехали. Когда Маша забралась в кабину, она услышала скрип зубов и шипение майора: — Ну, погоди, сучёнок! Гадёныш! Тебе это так просто не сойдёт! 2. Когда догнали почему-то вновь остановившуюся колонну, раненого унесли санитары, а щупленький, усталый солдат побрел следом за носилками, волоча один автомат по земле. И во всей его фигуре и походке чувствовалась не обреченность или страх, а гордость за выполненный долг солдата. Маша смотрела ему вслед, и её переполняло чувство восхищения этим пареньком, который не бросил своего товарища на поле боя. И она подумала, что именно вот такие солдаты и выигрывали на Руси все войны: неприметные, двужильные, верные и честные до последнего своего вздоха. Колонна не двигалась, а минут через двадцать на востоке появились два боевых вертолета. Похожие на огромных летающих крокодилов, они долго кружили над одним и тем же местом, словно хищники, высматривающие свою добычу. Но вот с одного из них выплеснулись две огненные струи, затем еще две. По горам прокатились громы от взрывов, разнося их гул по ущельям, отрогам и речным долинам. Раскаты этих громов разбивались об отвесные стены древних гор и грохочущей колесницей катились дальше. Маша стояла вместе с Павлом у машины и, приложив козырек ладони к глазам, наблюдала за вертолетами. А Паша по-мальчишески, с криком, комментировал: — Видно, “духов” мочат! Так им и надо! Как раз по нашей дороге. Если бы не задержались, точно угодили бы в эту ловушку. Ага, опять в атаку пошли! Во дают мухи! Здорово! Пришел майор. Ни на кого не глядя и ничего не говоря, он тут же залез в кабину и глотнул разведённого спирта. Побагровел он, кажется, еще больше, и лицо его походило на отваренную очищенную свеклу. Видно, он с кем-то вёл тяжелый разговор, после которого немного протрезвел. Вот майор вылез из кабины, долго топтался и нервно курил, потом выщелкнул окурок из руки и неожиданно крикнул: — Матюхин, в седло! Да поживее, что ли, живой труп! Майор снова залез в кабину, выбросил на обочину машин рюкзак и объяснил: — Все, приехали, остаёмся здесь. Боевики ущелье перекрыли, пока их оттуда не выбьют, с места не тронемся. Грузовик находился уже где-то в середине колонны, а Маша все ещё хлопала глазами, огорошенная таким оборотом дела. Военные были заняты своими делами: они разводили машины по безопасным местам, устраивали блок-посты, разбивали палатки, одним словом, занимались обычными бивуачными делами. Она видела, как несколько бронемашин с десантом на броне разъехались в разные стороны: видно, командование заботилось о ночлеге и рассылало дозорные и разведывательные отряды. Маша долго стояла у дороги, надеясь всё же уехать. Вечерело. На дороге появлялись редкие машины, но никто и не думал останавливаться. Наконец Маша махнула на всё рукой и отошла подальше в кусты, чтобы справить нужду и перекусить. Банка томатных консервов, кусок Катиного сала и огурец с хлебом несколько повысили ей настроение, но через некоторое время страшно захотелось пить, а воды у неё не было. Она видела внизу небольшую речушку, до которой можно было добраться за пятнадцать-двадцать минут, но, поразмыслив, решила не рисковать: мало ли кто прячется вон за теми черными скалами. Она побрела вдоль дороги к военному городку, надеясь там найти воду, и постоянно оглядывалась назад, всё ещё надеясь поймать попутку. Но с наступлением сумерек движение становилось реже и реже, а скоро на дороге и вовсе установилась тишина, изредка нарушаемая лязгом железа, хлопаньем автомобильных дверок и гоготанием беззаботной солдатни. Маша подошла к группе солдат, которые устроились на ящиках из-под снарядов у бронемашины, травя сальные анекдоты, и спросила: — Ребятишки, у вас не найдется попить, умираю от жажды. Кто-то протянул ей фляжку, и она сделал несколько глотков тёплой, чуть солоноватой воды, поблагодарила. Постояв, решила вернуться на дорогу, но тут её кто-то остановил вопросом: — Это не вы с нашим майором Дробитько ехали? И, хотя Маша не знала фамилии майора, она ответила: — Да. Он что, ваш командир? Несколько солдат негромко хохотнули, а тот же голос ответил: — Да какой он командир, пропойца хренов, он и сейчас, наверно, с прапорами гуляет. Вот Пашку он совсем затыркал, говнюк! А на дорогу вы сейчас не ходите, всё равно никуда не уедете. — Ну, что ж делать, наверное, придётся ночевать здесь, — устало ответила Маша. Она присела на камни и увидела, что к этой же группе подходит Паша Матюхин. Он тоже её заметил, подошёл, спросил: — Вы так и не уехали? — Да нет. Видно, придется с вами в дозоре стоять, — отшутилась она. — А как, кстати, тот раненый, десантник с дороги? — Санитары сказали, что жить будет. Его уже отправили в Грозный, в госпиталь. — А второй парнишка? — Тот дрыхнет в моей машине. Он, как только увидел, что его дружку сделали перевязку и он пришел в сознание, сразу есть попросил, а потом тут же заснул. А вы сами-то где собираетесь ночевать? — спросил Паша. — Да обойдусь как-нибудь. Вот прямо с вами и устроюсь, в жизни и не такое бывало. — А то можете устраиваться в моей машине, там место есть, и накрыться чем найдется — в кузове брезент лежит, — предложил Паша. — А я с ребятами пока здесь побуду. — Где майор-то твой? — Его до утра теперь не будет, у него там дела какие-то, — отворачивая лицо, ответил солдатик. Паша отвел её к своему грузовику, отвернув язык брезента, залез в кузов, потом помог взобраться ей и показал место у самой кабины. В правом переднем углу выдавал соловья солдат-десантник. Он спал, свернувшись калачиком, накрывшись коротким бушлатом и краем брезента, крепко прижав к животу свой автомат. Маша легла на брезент, завернув его край на себя, и долго смотрела через просвет на яркие звезды Кавказского неба, пока сон совсем не сморил её, отдаляя от неё все звуки, запахи и переживания этого мира. Во сне она видела блестящую от солнца гладь речки, настолько блестящую, что она до потемнения слепила глаза. Под бойким летним ветерком шуршал прибрежный камыш, а где-то в стороне крякали утки. А она как будто стоит по колени в воде и ощущает нежную, щекочащую все её голое тело прохладу. На той стороне стоит красивый, словно на лубочной картине, дом, мирно ходят разряженные люди, домашние животные, но что-то в этом идиллическом пейзаже смутно тревожит её. Но она не понимает, откуда исходит это беспокойство. И тут из дома появляется женщина в ярко-красном платье, она изо всех сил бежит к речке и тревожно машет белой косынкой. Маша не различает лица этой женщины, но она почему-то уверена, что это мама предупреждает её о какой-то опасности. Маша вертит головой, но вокруг всё спокойно: светит тёплое солнце, по голубому небу плывут стаями кучевые облака, лёгкой рябью морщинится гладь реки и до самой воды свисают ветви плакучей ивы. Она снова смотрит на женщину, и вдруг с ужасом узнает в ней саму себя, кричащую и плачущую. Маша опускает глаза и видит, как её голую ногу обвивает змея с широко распахнутой пастью, из которой между двух пар ядовитых зубов высовывается раздвоенный язык. Маша от страха проснулась и сразу почувствовала что-то неладное. В кузове, в правом углу, раздавался шум борьбы, сопение, мычание, топот ног и глухие, бухающие удары. Кто-то изредка стонал и вскрикивал, но потом донеслось приглушенное мычание, будто кому-то зажимали рот. Маша ясно понимала, что происходит, но страх парализовал её так, что она не могла подать голоса. Возня в кузове разгоралась все сильнее. Кто-то задыхающимся голосом произнес: — Вот, гадёныш, ещё и кусается. А ну, врежь ему промеж глаз! Кто-то наступил на её ногу, и Маша невольно вскрикнула. — Эй, — раздался шёпот. — А ну, тихо! Тут ещё кто-то есть! Вспыхнул фонарик, и луч света нащупал её лицо. Кто-то удивленно прошептал: — Гля, мужики — баба! И только теперь Маша поняла, что все находящиеся в кузове смертельно пьяны: от них исходил тошнотворный сивушный запах, который потянул её на рвоту. Снова зашептались, фонарик погас, и Маша поняла, что это конец. Она уже захотела закричать, но уже через несколько мгновений на неё кто-то упал, зажимая рукой рот, кто-то держал ее за руки и ноги, а чья-то нетерпеливая и потная рука стягивала с нее теплые гамаши. Она с силой выдернула правую ногу из клещей и что есть силы наугад кого- то ударила. Видно, попала она в самую точку, потому что кто-то шмякнулся об борт и прошипел: — Вот с-сука! Ну-ка, вдарь этой падле в пасть, она мне все кишки отбила! В это же мгновение в мозгу Маши вспыхнула молния, и следом за ней наступила чернота, тишина и покой.

КОВЧЕГ ОСТРОВА АЛЬМЕНДРАЛЕХО

(приключенческий научно-фантастический роман)

ПОЛНОСТЬЮ ОПУБЛИКОВАН В АЛЬМАНАХЕ «СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО», № 1-5, 7-9, 2009-2010 годы.

ИЩУ СПОНСОРОВ И ИЗДАТЕЛЕЙ.

РЕДАКТОР: — Какие приключения, какие открытия, когда человечество исследовало земной шарик, как крестьянин собственный огород! ПИСАТЕЛЬ: (в уме) — Ага, щас!

ГДЕ ВЫ, МИСТЕР ЧЕРРИК?

27 апреля 201. года все средства массовой информации Соединённых Штатов Америки взорвались сенсацией: пропал известный миллиардер, владелец судостроительной кампании мистер Николас Черрик. А обнаружилось это вот как. Господин Черрик, известный любитель морских и наземных путешествий, на собственной океанской яхте отправился в очередное плавание и в планируемое время не вернулся. По сведениям родственников он намеревался на этот раз обогнуть Гренландию через Датский пролив с остановкой в Скорсбисунне, пройти Гренландским морем до северной, полярной, её оконечности, затем с Запада пройти между Гренландией и канадским островом Элсмир, а затем через море Баффина и Девисов пролив выйти в Лабрадорскую котловину. Все сколь-нибудь понимающие в путешествиях люди говорили, что предпринимать такое рискованное предприятие в это время года по этому маршруту — полнейшее безумие. Но господин Черрик, по словам родных и друзей, был непреклонен, потому что очень давно намечал своё северное путешествие. И вот предсказания скептиков сбылись. После того как яхта под русским названием “Аннушка” не вышла на очередной сеанс связи ни по радио, ни по интернету, родственники заволновались. Особенно заволновалась госпожа Эмели Черрик, супруга пропавшего бизнесмена и известная светская львица. На самом деле супруги уже давно не жили одной семьёй, но светские приличия и экономические выгоды ещё держали их друг возле друга, как взаимное притяжение Земли и Луны держат их рядом. Именно в этот момент ей понадобились деньги на очередное развлечение, которое она себе наметила, — это полёт на космическом челноке, где она намеревалась провести несколько часов со своим очередным бой - фрэндом. Бой - фрэнд Дик был нетерпелив и настойчив, он грозил, что если Эмели не исполнит его прихоти, он немедленно её бросит и уйдет к стареющей актрисе, которая хоть и не настолько богата, как госпожа Черрик, но готова удовлетворить все его желания. Но сейчас космическое путешествие ей было явно не по карману, потому что стоило оно с полётом на космическом челноке почти полмиллиона долларов. Похоже, её волновала не столько судьба мужа, сколько дальнейшее своё благополучие. Вначале печать и радиоэлектронные средства высказывали лишь осторожные сожаления и намёки по поводу случившегося и строили различные предположения о местонахождения мистера Черрика. Одни писали, что, возможно, господин Черрик и не планировал никакого путешествия, что это было лишь отвлекающим маневром для папарацци, и сейчас мистер Черрик нежит свое стареющее тело под лучами солнца на каком-нибудь экзотическом знойном острове в кампании не менее знойной подруги. Другие предполагали, что таким экстравагантным образом миллиардер решил вернуться на свою историческую родину, в Россию, из которой он сбежал более тридцати лет назад. Было известно, что, закончив судостроительный институт в СССР и не найдя применения своим изобретениям в разваливающейся стране, он предпочёл уехать на Запад, бросив свою молодую любовницу, комнату в коммунальной квартире и мебель в виде стола, служившим рабочим и одновременно кухонным, и два табурета в кишевшей тараканами комнатушке. Третьи предполагали самое худшее: яхту затёрло, а затем раздавило во льдах Арктики, и где сейчас могут находиться путешественники, одному Богу известно. Были оповещены все спасательные службы приарктических государств: Дании, Исландии, Норвегии, России, Канады, но после многодневных поисков выяснилось, что такое судно не встречали ни на севере Атлантики, ни в Гренландии, ни у Шпицбергена. Лишь спасательная служба Исландии сообщила, что в порт Рейкьявика заходила на дозаправку частная подводная лодка, принадлежащая Николасу Черрику, но самого владельца на её борту не оказалось. Куда затем яхта ушла, было неизвестно, потому что капитан подводного судна Дарио Куатрини заявил, что действует по распоряжению владельца, а сам владелец никаких других указаний не давал, кроме одного — лодка должна прибыть в начале мая в порт Глазго. Капитан подводной лодки срочно был допрошен, но он не сказал ничего нового. Правда, была выявлена одна странность: все радиосообщения с подлодки совпадали с радиосообщениями с яхты “Аннушка” — и по времени, и по месту. Значит, командир яхты и капитан субмарины вели переговоры. Тогда возникали закономерные вопросы: какие и для чего? Когда капитана спросили, как он объяснит такую странность, он ответил буквально: — Господа, я сам ничего не понимаю. Да, я знал об экспедиции господина Черрика, но я выполнял лишь его приказы. Вы же понимаете, что я не мог этого не делать. Для чего это было нужно, я тоже не знаю. Могу лишь дополнить, что господин Черрик намеревался выходить в море через двое суток после выхода нашей субмарины. Вот и все. Через несколько дней из Бразилии пришло странное сообщение: во время разведывательных полётов экипаж военного самолета вооружённых сил Бразилии под командованием бригадейро Мираси Боророти севернее острова Тристан-да-Кунья обнаружил странное судно, похожее на океанскую яхту, которое двигалось неестественно для управляемого судна — боком по отношению к курсу. Срочно был допрошен бригадейро Боророти. Чернявый малый со сплющенной головой, отчего его уши казались двумя ручками суповой тарелки, пояснил: — Вы понимаете, я тоже, возможно, не заметил бы этой яхты, но впереди был грозовой фронт, и пришлось под него “подныривать”, чтобы не обходить стороной, потому что нам было предписано следовать строго по курсу. Вот тут-то я её и увидел. Высота была небольшая, всего около километра, и потому я ясно рассмотрел это судно с голубыми и красными полосами по белым бортам. Дознаватель спросил: — А почему вы обратили на неё внимание, ведь в этом районе проходит много различных судов? — Да, там были ещё два судна: один сухогруз и два контейнеровоза. Но эта яхта двигалась как-то неестественно, боком, что ли. Такое впечатление, что её сносило течением, и ею никто не управлял. — Может быть, люди просто заснули? — Возможно, — пожевав черный ус, ответил бригадейро. — Но, когда я возвращался назад, эта яхта оставалась в том же положении. Это было очень странно. — Что же здесь странного? — Яхта очень большая, а на палубе не было ни одного человека, — пояснил летчик и добавил: — К тому же с флагштока был снят флаг государства, которому принадлежит яхта. К месту обнаружения яхты был направлен фрегат военно-морских сил США. С помощью космических навигационных систем через трое суток яхта была обнаружена. Правда, в весьма неподходящий момент: в межсезонный период смены весны и лета вдруг начались шторма, которые длились по нескольку суток, а потом в штиль на океан и вовсе опустились покрывала туманов, скрывавшие даже очертания самого фрегата, очень крупного морского судна. Боясь столкнуться в тумане с яхтой, капитан корабля приказал осторожно отойти подальше от того места, где могло находиться судно. Когда задул свежий зюйд-вест, небо очистилось от облаков и засияло приятное, ласкающее весеннее солнце, поиски возобновились вновь. Уже через несколько часов наблюдатель сообщил, что по правому борту видит большое судно, похожее на яхту “Аннушка”. Капитан посмотрел в бинокль: да, по всем приметам, это был тот самый корабль, который им надлежало разыскать. Вот голубые и красные стрелки по бортам, скошенная, словно у самолета-истребителя рубка, резко выдающийся нос и высокая мачта радиоантенны. Но как ни прекрасна была яхта, она походила сейчас на мёртвую сказочную царевну, которая не могла обойтись без живительного поцелуя царевича. Ни на палубах, ни на надпалубных постройках, ни в рубке, ни за иллюминаторами не прослеживалось ни одного движения, ни одного признака жизни. Подойдя кабельтова на два к яхте, капитан приказал встать фрегату на плавучие якоря и спустить две шлюпки. Когда помощник командира корабля Бен Лаузон со своей командой обогнул яхту, то с удивлением не обнаружил ни бортовых, ни кормового шторм-трапов. На месте были даже спасательные шлюпки. Но, если на яхте никого нет, как же команда покидала её? Бен Лаузон приказал одной шлюпке оставаться на плаву, а сам с тремя матросами поднялся на яхту. “Аннушка” встретила их равнодушной тишиной и легкой бортовой качкой, словно капризная красавица, равнодушно покачивающая плечами в ответ на непристойное предложение кавалера. Все каюты были пусты, всё в них было на местах, но не было ни одной личной вещи экипажа, из чего Бен сделал вывод, что люди, находившиеся на борту, не были захвачены врасплох, что покидали они своё океанское прибежище, по-видимому, сами и добровольно. Не наблюдалось ни следов борьбы, ни поспешности, ни беспорядка. Даже сейчас яхта поражала чистотой, опрятностью и даже какой-то кокетливостью. Машины были в порядке, в танках было достаточно горючего и смазочных материалов, и потому Лаузон недоумевал, по каким причинам экипаж яхты мог бы покинуть судно. Помещения корабля не были заперты на ключ, да и сами ключи аккуратно висели в сервис-шкафчике. В роскошной каюте самого хозяина помощник капитана обнаружил также полный порядок. В зеркальной стенке спальни, обрамлённой малахитовыми узорами, отражалась роскошная огромная кровать размерами с корт для тенниса. Тут же стоял шахматный столик, расквадраченный розовым и белым мрамором, под которым находились и сами шахматы, сделанные искусным мастером - резчиком из нефрита зеленого и белого цвета. По радиосвязи Лаузон сообщил на корабль, что яхта совершенно пуста, не обнаружено ни одного человека. Новый информационный взрыв на сей раз потряс не только Америку, но и весь мир. Изголодавшиеся по большим сенсациям газеты, словно голодная стая шакалов вгрызалась в плоть мертвого льва, соревнуясь в предположениях. “Зюдойче Цайтунг”: “Могущественного американского корабела похитили его конкуренты? Мистер Николас Черрик исчез вместе со всей командой своей яхты”. “Вашингтон пост”: “Дикий случай с исчезновением одного из самых влиятельных деловых людей Соединенных Штатов Америки. Что это: очередные происки Москвы и Пекина или необъяснимый несчастный случай?” “Стар”: “Надежный источник сообщает редакции, что господина Николаса Черрика и команду его яхты похитили неизвестные пираты. Именно в то же время и в том же месте, где нашли яхту “Аннушку”, моряки танкера “Престиж” видели судно неизвестной принадлежности. Правда, непонятно, почему пираты не разграбили богатейшую яхту”. “Сан”: “Одна из предсказательниц сообщила редакции, что ещё несколько месяцев назад в одной из приватных встреч она сказала госпоже Черрик, что её мужа ждут большие неприятности. Госпожа Черрик ей не поверила и ничего не заплатила. Теперь она платит за своё недоверие”. “Гардиан”: “Случайно ли личная подводная лодка господина Черрика оказалась в районе Гренландии? Что скрывает капитан субмарины?” “Коммерсантъ”: “В финансовых и банковских кругах России ходят слухи, что в последнее время участились случаи открытия новых банковских счетов на анонимное имя. Уж не капиталы ли это господина Черрика?” “Морнинг Стар”: “Не приведёт ли исчезновение мистера Черрика к краху крупнейшей в мире судостроительной компании? Акционеры компании в тревоге, что будет с активами?” “Жеральд Трибюн”: “Вчера яхта господина Николаса Черрика была прибуксирована в заливе Саут-Ойстера в Нью-Йорке и пришвартована к пирсу. Первым на борт яхты ступил заместитель главного прокурора США господин Вейман. При первом же осмотре обнаружилась первая странность: все шлюпки, надувные плоты и домики, индивидуальные пояса и даже мини-катер на воздушной подушке оказались на месте. При вскрытии личного сейфа господина Черрика обнаружена приличная сумма денег в размере более 20 тысяч долларов. И при чём же здесь пираты, которые, как известно, не брезгуют даже грязными носками?” “Аргументы и факты”: “От кого сбежал наш бывший соотечественник и крупнейший и главный акционер американской судостроительной кампании? А главное, куда и как сбежал. Известный российский уфолог Лабазанов утверждает, что господина Черрика и его команду могли похитить только инопланетяне. В печати на протяжении последнего столетия уже не раз сообщалось о странном исчезновении команд с кораблей. Разве это может быть делом рук человека?” “Дейли Миррор”: “Если господина Черрика не похитили пираты и инопланетяне, если вдруг вся команда не сошла с ума и не утопилась, чему пока нет никакого фактического подтверждения, то не значит ли это, что господин Черрик сам удалился от этого мира, в котором царит сумасшествие? И если это так, то где мог бы мистер Черрик спрятаться: под водой, на необитаемом острове, или в космосе?”

Светлой памяти Александра Лейчука и его верного пограничного пса Рейна.

ОПУБЛИКОВАН В КНИГЕ «Я С ТОБОЙ, ВЭРК!», УЛЬЯНОВСК, 2007 год.

В зале трехкомнатной городской квартиры сидели две женщины и перебирали на диване цветные лоскутки ткани. Одна из них была пожилой, лет шестидесяти-шестидесяти пяти, с еще чернявыми, без единого седой ниточки волосами, и другая, моложавая, с осветленными волосами, слегка полноватая, с оголенными белыми, как у мраморной статуи, руками. Перед ними стоял мешок, набитый тряпьем, из которого они доставали и раскладывали по цвету и размеру лоскутки ткани. Сидели они на диване и вполголоса разговаривали. Старшая, почесав пальцем за ухом, говорила: — Ты, Зоя, Костю-то не очень распускай. Мужик он хоть и мастеровитый, прибиристый — всем нужен, а на глотку слабый. Пусть за работу деньгами берет, а не бутылками. Этой проклятущей водкой не прокормишься и не оденешься, да и Шурку в школу не соберешь. — Ну, не такой уж он и пьяница, мама. Бывает раз в неделю. Да и кто сейчас не пьет, муравьи разве что. Да и деньги не пропивает, отдает. А отказывать он людям не привык, сами знаете, грех людям отказывать. Сейчас все так живут: от копейки до копейки. — Бедные, небось, не нанимают, — возражала старшая, — а богатые могли бы и деньгами раскошелиться.. А они все водку мужикам суют. Знамо, водкой-то рассчитаться проще и дешевле. Дай мужику глоток, он и скрозь землю дыру пророет. — Женщина отложила несколько лоскутков в сторону. — Вот эти подойдут. До чего дожили, как в старину лоскутные одеяла шьем. — Так ведь мода, мама, богатые хорошо берут на дачи да пикники свои. Зоя прислушалась, обронила: — Ты не слышала, мама, словно кто-то на кухне шебуршится. Старшая тоже оторвалась от занятия, повернула голову ухом к двери и прислушалась. — Да нет, вроде никого, Может, кошка по посудам лазит. Ты котлеты-то накрыла? — Накрыла. Чать, Костя скоро на обед придет. Успокоившись, женщины снова принялись за свои дела. х х х Саша Плясов, паренек лет тринадцати, стриженый по последней молодежной моде ”под ноль”, от последних слов бабушки и матери застыл посреди кухни с котлетой в одной руке и с ломтем хлеба в другой, словно играл с кем-то невидимым в игру “замри”. Он даже дыхание затаил, чтобы бабушка с матерью, не дай Бог, не застукали его за этим неприятнейшим занятием. Ему сейчас казалось, что они могли слышать даже его дыхание — и тогда все пропало. Беда была в том, что Сашка затаил дыхание на самом выдохе, и потому в горле начало першить, накапливаться противная слюна. Он уже чувствовал, как его лицо начинает наливаться кровью, руки и ноги деревенеют и слабеют. Еще миг и он умрет прямо на месте. Ему пришлось вдохнуть и пошевелиться, отчего предательски заскрипели половые рейки. Он услышал голос матери: — И все-таки на кухне кто-то шастает. Пойду, посмотрю. Терять больше было нечего, а отступать некуда: Сашка уже без утайки рванул к входной двери, выскочил на лестничную площадку, в несколько прыжков одолел два лестничных марша и выскочил на улицу, чуть не сбив с ног соседку. Все — свобода! А вслед ему через открытую дверь неслись материнские крики: — Ах, паразит, все-таки спер котлету! И что за неугомон такой, никогда за столом не поест, все на ходу да на ходу, все бегом да на лету, словно в рай торопятся! Сашка, домой придешь — ремнем выпорю! Но Сашка был уже далеко. Если он и не слышал сейчас материнских криков, то догадывался, кому они предназначались. Прячась за кустами сирени, рябины и черемухи, рассаженных у подъездов, он пробежал вдоль стены пятиэтажной “хрущобы”, свернул за угол и натолкнулся на соседку Наташку, которая шла из магазина с полиэтиленовым пакетом в руке. — Ой, — крикнула она от неожиданности, — чуть с ног не сбил. Ты куда это несешься, как угорелый? — Куда, куда! На кудыкину гору. Иди, чего стоишь, тебе-то что за дело, — недовольно ответил Сашка, с опаской выглядывая за угол, где могла появиться мать. Тут он заметил пузатый пакет в ее руках, спросил: — Откуда идешь? — Из магазина. — А чего у тебя там? — А тебе-то что за дело, — отомстила Наташка. — Ну и мотай отсюда, жадина, раз говорить не хочешь. Наташка задумалась, встряхнула пакет. — Да так, всякое, — сморщив куриный веснушчатый носик, ответила она, пряча сумку за спину и ухватившись на всякий случай за ручки двумя руками. — Тут хлеб, молоко, курица, сыр, колбаса. — Отвали колбаски. — Ага, отвали. А мама что скажет? — Ну и катись тогда колбаской отсюда. Вот пристала! — А зачем тебе? У тебя же вон котлетка и хлеб есть. Сашка помялся, а затем неохотно ответил: — Одна живая душа пропадает, с голоду помирает — помочь надо. Вот, — показал Сашка свой трофей, — из дома несу. Наташкины глаза засияли свежей утренней голубизной, распахнулись окошечками и заморгали, что было явным признаком любопытства. Она шепотом спросила: — А кто он: преступник, больной или бомж? — Эх ты, — с укоризной протянул Сашка, — преступник! Я же тебе говорю — несчастная душа, помочь надо. — А он что, прячется, где он? — Да тут недалеко, в лесу. — В лесу-у-у, — протянула Наташка. — Нет, в лес я не пойду, мне папа с мамой не разрешают туда ходить. Сашка усмехнулся и презрительно скривил губы. — Даже днем? — Даже днем. Ты слышал, там недавно мертвую женщину. — Враки все, — перебил ее Сашка. — Это тебе так говорят, чтобы ты в лес не ходила. — Моя мама не врет, — возмутилась Наташка. — Эх ты, бяка-бояка! — снова презрительно скривился Сашка. — Ну и не ходи, больно надо с девчонкой связываться. Он отвернулся от девчонки и побежал к школе, где его должен был дожидаться друг, Мишка Цыганов. Наташка несколько секунд смотрела вслед убегающему соседу, сжав губы и нахмурив брови, словно решала теорему Ферма, а потом с криком бросилась следом: — Подожди, Сашка, я с тобой! х х х На пустынном школьном дворе возле сломанной скособоченной скамейки на траве сидел пацан с ежиком на голове и ковырял палкой землю у своих ног, обутых в дырявые кроссовки. Возле него лежал газетный сверток. Он бросил палку, взял кусок щебенки и стал рисовать на асфальте непонятную фигуру, похожую на смесь слона с черепахой, что-то насвистывая. Зашелестели кусты. Увидев друга, он отбросил камешек в сторону, быстро встал, и отряхнув сзади и до того перепачканные джинсы, закричал: — Санек, ты где пропадал? Я уж думал, что тебя мать в темнушку посадила. — Она меня в темнушку не сажает, там папкины станки и инструменты, — язвил, подходя к товарищу, Сашка. — Вот в туалет — это может, да еще без света. Сидишь там — темнотища, страшно, тихо, как в могиле. — Ну, достал что-нибудь? — спросил Мишка. — Вот, — с гордостью показал Сашка котлету и кусок хлеба. — Больше ничего не смог, и мать и бабушка дома, всё лоскутки свои перебирают. А ты? Мишка развернул газету, в которой оказалось несколько сухарей, смятый заплесневелый сырок и куриные косточки. Сашка поморщился. — Ладно, пойдет и это. Завтра принеси что-нибудь повкуснее. В это время подбежала Наташка. — Привет, мальчики. Мишка, привет. Мишка удивленно присвистнул. — А этой чего надо? — Он стал наступать на девчонку грудью. — А ну брысь отсюда, малявка! Девчонка на класс младше была для него уже малявкой. Наташка остановилась поодаль, исподлобья глядя на разгневанного Мишку, и ответила: — Я не малявка, я всего на один класс меньше тебя. Вот так. Сашка посмотрел на девчонку, потом на ее сумку. — Ладно, пусть идет с нами. — Да она же заложит! — закричал Мишка. — Не заложит, — ответил Сашка. — Мы тогда ей темную устроим. Городской квартал, в котором жила троица, через дорогу примыкал к лесу, простиравшемуся на десятки километров и принадлежавший местному лесничеству. На окраине леса горожане устроили настоящую свалку, таща сюда по ночам старые холодильники, сломанные раскладушки, велосипеды, кровати, строительный мусор и все то, что десятилетиями накапливалось в квартирах. Эта свалка постоянно раздражала местную администрацию. Но зато через сотню-другую метров начинался настоящий лес, где росли осины, березы, вековые, с седой и мшистой корой вековые сосны, дубы и липы, размешанные внизу кустами черемухи, калины, бересклета и лещины. Тут начинались самые настоящие джунгли. В этих местах находили отдохновение от городской суеты и шума грибники, ягодники, любители лесных орехов и, конечно же, мальчишки и девчонки, которые строили из жердей “свои” дома, выкапывали землянки и устраивали игры. Сюда-то, в глубь леса, и направлялись наши герои. Наконец, ребята вышли на большую поляну, заросшую травой и кустами орешника, на которой торчали какие-то колышки, валялась проржавевшая металлическая сетка, потрескавшаяся и рассохшаяся дубовая колода, выдолбленная из целого ствола, смятые ведра, крышки от фляг и другой мусор. Наташка, почесывая свои голые ноги, обожженные крапивой и исцарапанные колючими кустами, спросила: — Что это? — Да тут пасека была — забросили, — объяснил Мишка. — А корыто зачем? — зачем-то спросила Наташка. — А я знаю. Может, тут пчелы купались. Наташка хихикнула. — Разве пчелы купаются? — Ну, может, пили, — смущенно поправился Мишка. — А зачем тут колышки торчат? — На них ульи стояли. — Заходите сюда, — словно из-под земли раздался Сашкин голос. Мишка с Наташкой пролезли сквозь заросли высокой травы и оказались у входа в какое-то логово. Наташка попятилась: — Ой, ребята, страшно. А вдруг там медведь живет. — Ага, гризли, — подначил Мишка. — Иди, не боись. Чего ты своей задницей в нос тычешь. — Дурак! — взвизгнула Наташка. — Ну, тогда иди домой, не мешайся под ногами. Наташка, как и каждая женщина, в долгу, конечно, не осталась: — Сам иди, махлюк стоеросовый. — И она влезла внутрь. Мишка озадаченно остановился и долго переваривал, что означает этот “махлюк”, но, так и не додумавшись, пожал плечами и тоже вошел следом. Внутри землянки, которая когда-то, видимо, служила омшаником, уже горела свеча, укрепленная на ящике, освещая прогнившие бревна наката, свисающую паутину, плесень и гниль. Внутри пахло затхлостью и тленом, этим постоянным спутником умирания, воздух был спертым и сырым. В одном углу стояли сломанные напольные весы, валялось несколько плоских гирь, исковерканные ящики, ульи и сотовые рамки. — Ой, что это! — испуганно закричала Наташка, глядя на Сашку, который что-то держал в руках. — Эх ты, бяка-бояка, — упрекнул ее Сашка. — Это не “что” а “кто”. Черныш это, понятно, щенок. — Он поглаживал существо по головке и спинке. — Он совсем маленький. — Щенок? Правда? Дай-ка я на него посмотрю. — Наташка наклонилась, осторожно потрогала щенка с отвислыми ушами по головке, а потом погладила по кудрявой шерстке. — Ой, какой хорошенький, маленький, гладенький. А он не кусается? — Гав! — неожиданно закричал Сашка. — Еще как кусается, как тигр. Как схватит за руку, так сразу и откусит. Мишка, схватившись за живот и, наклоняясь до самой земли, заржал: — Ой, умора! Ха-ха-ха! Ну, Натаха — кусается. Да он же крохотный совсем. А щенок, опираясь на Сашину руку и приподнявшись на передних лапках, уже лизал Сашкино лицо и норовил вскарабкаться на его плечо. Сашка довольно улыбался, уворачивался от лобзаний и прижимал его к груди. — Ой, щикотно, ой, умру! Ну, Черныш, хватит лизаться. Это он есть хочет, — объяснил Саша. — Учуял. На, на. Одной рукой Сашка разломил котлетку, хлеб и рассыпал крошки на свои коленях. Щенок жадно и быстро все съел и стал скулить, прося подаяние. Черныш был черной псиной с большой вислоухой головой, с коричневыми глазами и тонкими мохнатыми ногами. Его удлиненное туловище с коротким хвостом было похоже на сапог с прикрепленным к нему бантиком. Передние лапы у него были белыми. Наташа закричала: — Смотрите, ребята, а у него на ногах беленькие чулочки! Ой, как красиво! — Красиво, красиво, — передразнил ее Мишка. — Видать, все девчонки одинаковые, только о красоте и думают. Фыр, фыр, расфуфыр! Это у него не чулочки, это у него ноги забинтованы.

ВЫПУЩЕН ОТДЕЛЬНОЙ КНИГОЙ, г. ДИМИТРОВГРАД, 2010 ГОД.

ИЩУ ИЗДАТЕЛЕЙ.

В Приамурье наконец-то прилетела весна. Она словно взмахнула своими волшебными крылами, и в одночасье затяжные майские гноючие и косохлёстые дожди сменились ласковыми тёплыми и тихими днями, которые привнесли не только радость, но и цвет в монотонное, серое однообразие природы. Амурская тайга вспыхнула всеми цветами радуги. Восковые верхушки сосен, елей и кедра под солнечными лучами затеплились ровным матовым и светло-зелёным светом, голобокие склоны сопок покрылись коврами разноцветья, вымытое небо блестело глубокой голубизной, лишь кое-где набелённое мазками облаков. Свинцовая рябь озер, заливов и речных рек сменилась зеркалами, в которых отражалось все это природное, буйное великолепие. Между двумя сопками, на берегу большого затона, образовавшегося после буйного половодья, поднимался сизый дым костра, у которого сидели четверо. Один из них был мужчина лет сорока пяти, с короткими рыжеватыми волосами на острой бороде и под носом. На обнаженной кудрявой голове в области темени блестела проплешина, казавшаяся зеркалом. Мужчина сидел в позе лотоса и, подняв лицо к небу, с умилением на лице наслаждался ласками весенних лучей. Две женщины, по-видимому, мать и дочь, хлопотали, вынимая из рюкзаков миски, кружки, ложки. Парень лет двадцати-двадцати двух просто лежал на траве, закрыв глаза и раскинув ноги в высоких рыбацких сапогах в стороны. Женщина постарше постучала ложкой по пустой миске и высоким голосом весело прокричала: – Паша, Веня, прошу к столу, обед готов. – Наконец-то, – пробурчал парень и стал нехотя подниматься с земли. Мужчина лишь отмахнулся и томно ответил: – Яринка, не мешай. Это же такой кайф. Эти лучики ласкают меня, словно нежные руки одалиски, они бабочками порхают у моего лица и разглаживают каждую морщинку. Давно я не ощущал такой благодати. Женщина недоверчиво смотрела на мужчину, а потом замахнулась на него поварёшкой: – Ах ты, паразит! Не ощущал он, видите ли. На что ты намекаешь, хрыч старый, а? Я вот тебе. Мужчина со смехом вскочил и, закрываясь руками, прокричал: – Сдаюсь, сдаюсь, мудрая и божественная Ярослава. Я верен лишь тебе. Парень ухмыльнулся, покачал головой и сказал: – Как маленькие, ей Богу. Кормить-то будете или нет, живот от пустоты свело. – Яринка, накапай там полстаканчика, – непререкаемым тоном приказал глава семьи. – А не сморит? – Не сморит, нам ещё в холодную воду лезть. И себе налей. Наконец, все уселись в кружок на траву и стали есть. – Ой, мамочка, – восторженно закричала девушка, – я в жизни такой вкусной ухи не ела. Мне ещё добавочки. – А кондёр куда девать будешь? – спросил брат. – Я найду, куда, ты за себя беспокойся, – ответила сестра. Несколько минут ели молча. Из тайги донёсся еле слышный жалобный, плаксивый клич, словно кто-то кого-то призывал. Внезапно девушка насторожилась, привстала и встревоженно спросила: – Вы слышали? – А что такое, Женя? – спросила мать. – Я ничего не слышу. – Да как же, мам, – взволнованно ответила девушка. – Этот крик, он такой ужасный, у меня прямо кровь в жилах застывает. Я его не первый раз слышу. – В тайгу давно не выезжала, вот тебе и чудится невесть что, – ответил отец. – Нагляделись по видику этих американских страшилок, а теперь шарахаются от каждого звука. Весна же. Тут сейчас и казары, и утки, косачи, каменки, квоктушки. Всякой живности полно. – Да нет же, пап, – возразила дочь. – Это совсем другое. Мне страшно. – Да брось ты, Женьк, мелешь разную чепуху, – поддержал отца сын. – Надо было её дома оставить, мешается тут только да стращает. Ты лучше наклади-ка мне кондёрчику. Мам, с чем кондёрчик-то? – Рис с луком, чесноком и тушенкой. – Тогда наваливай полную. – Он протянул чашку матери и повернулся к сестре. – А ты, сестрёнка, не бойся, в тайге сейчас, кроме волков, барсуков, медведей и тигра, никого нет. – Он засмеялся. Мать прикрикнула: – Хватит пугать девчонку, она и так сама не своя! – И, правда, Веня, попридержал бы язык-то, – поддержал жену отец. – Ты рыбу-то прикопал? А то затухнет, какой тогда от неё прок. – Все сделал в лучшем виде, – отозвался Вениамин. – Вот и хорошо. Думаю, сделаем ещё одну выборку, и нам хватит. Как раз на два дня торговли. – А сети оставим, пап? – спросил сын. Павел задумался, потом ответил: – Нет, придётся вытащить и прикопать. Когда ещё придём сюда. Может, через неделю, а то и позже. В ячеях одни скелеты торчать будут, пропадёт рыба. Ну, всё, пора. Павел встал, надел рубаху, куртку и решительно пошёл к берегу, у которого среди прошлогоднего почерневшего камыша слегка покачивался на волнах дюралюминиевый длинный корпус лодки с подвесным мотором. За ним следом побрёл сын. Его рыбацкие сапоги с подвёрнутыми голенищами походили на два шагающих гриба с маленькими шляпками, которые при каждом шаге шоркались друг о друга. Ярослава крикнула: – Может и мне с вами, а? Быстрее управимся, а то к вечеру домой не успеем, придётся ночью плыть. Павел остановился, почесал рукой за ухом, посмотрел на дочь, которая, опустив голову, чуть ли не дрожала, ответил: – Не надо, сами как никак. Ну, чего ноги-то волочёшь, как муравьятник, – прикрикнул он на сына. Когда «казанка», попыхтев старым мотором, скрылась за скалистой стрелкой озера, мать, вздохнув, сказала: – Ну, а мы потихоньку сбираться будем. – Она посмотрела на солнце. – Чать, к вечеру управятся. Глядишь, к заходу солнца уйдём отсюда. Они собрали весь туристский скарб в рюкзак, раскопали ямы и сложили охлажденную в песке рыбу в мешки, а мужчин всё не было и не было. Ярослава то и дело нервно посматривала на свои наручные часы, потом выругалась: – Вот тетёхи, и чего они там завозились. Говорила же, что и мне поехать надо было, всё быстрее бы все дела спроворили. – Потом посмотрела на дочь. – Ну, ладно, пойду на грядку схожу, самосушника наберу, а то придут наши мужики, и обсушиться будет негде. Она уже направилась к гряде низменного леса недалеко от озера, как вдруг услышала за спиной: – Мама, давай я схожу, а ты передохни. Мать остановилась, повернулась к дочери: – А не забоишься? Тут вон какие страхи тебе мерещатся. – Не забоюсь, – бесстрашно ответила девушка. – Я далеко не пойду, мама, ты не беспокойся, я прямо с краешку наберу и приду. Мать некоторое время ещё раздумывала – она и впрямь сильно устала, чувствуя, как немеют ноги и ломит спину, но всё ещё чего-то боялась. Наконец, она махнула рукой: – Ладно, иди. Да много не тащи, не жилься, тебе ещё детей рожать. Девушка смутилась: – Ну, мама… – Иди, иди. Женя осторожно приближалась к кромке леса, сторожко прислушиваясь к звукам, доносящимся из чащи леса. Вот кричит сойка, в камышах крякают вострохвост и гусарка, вот клохчет селезень. В белёсом небе беззвучно парит ястреб, выглядывая добычу. Ничего страшного, тайга живёт по своим природным законам: течет ручеёк, который перепрыгнула девушка, шумит листвой лес, кричат птицы. И всё-таки сердце девушки сжимается от страха, будто кто-то невидимый и страшный подглядывает за ней и стережёт каждый её шаг. А вот и лес. Еловая, сосновая и берёзовая обломь валяется прямо под ногами, только собирай. Девушка, трепеща от страха, старается подобрать самые толстые и смолистые сучки, чтобы от них было больше тепла. Этот страх, как ни странно, только подбодряет её, про себя она постоянно повторяет: «Я ничего не боюсь. Мне нисколько не страшно. Тут и бояться-то нечего. Эх, и дурёха же я. Ничего не боюсь, ничего не боюсь». Отсюда, с возвышенности, в просветах между высокими пихтами виден голый утёс с ещё заснеженной шапкой, вся гладь озера, где сейчас находятся её отец и старший брат, но самих их не видно, потому что они ушли за высокий скалистый мыс. «Ну, всё, пора возвращаться», – подумала Женя, поглядев на приличную охапку сучьев у своих ног. В этот момент где-то неподалёку послышался треск сухого дерева, но звук этот донёсся не снизу, а откуда-то сверху. Такое бывает, когда обламывается отжившая ветка дерева, и она падает вниз. Но вниз ничего не упало. Девушка посмотрела на дальние кроны деревьев и вдруг заметила между ветвями два светящихся круга, словно кто-то одновременно включил два фонарика. Но эти два светящихся круга нисколько не насторожила Женю, она просто подумала: «Что это такое: отражения от солнца, или просто филин притаился среди ветвей, дожидаясь темноты – времени своей охоты». Девушка только хмыкнула, присела на корточки и стала собирать сучки в беремя на левую руку. В этот момент раздался душераздирающий женский крик. Женщиной, кроме Жени, в этом месте была только её мать. Девушка от неожиданности сбросила с руки сучья и посмотрела на берег – мать сидела на рюкзаке и смотрела на озеро. Значит, это кричала не мама? Тогда кто же? Крик повторился снова, на этот раз прямо над головой. Женя подняла глаза вверх и увидела, что прямо на неё с большой высоты планирует огромная птица. Она с ужасом почувствовала, как в её жилах застывает кровь и немеют все члены. Девушка хотела закричать, но язык совершенно её не слушается, запал в самую глотку и не даёт возможности позвать на помощь. Летающее существо напоминало из себя неземное чудовище из фильма ужасов. Размах его крыльев был более трёх метров, вместо глаз сияли два огромных светящихся круга, которые гипнотизировали своим зеленовато-голубым светом, не давая пошевелиться. Голова была человеческой, но только с коротким клювом вместо губ; тело чудовища тоже было человеческим, покрытое мелким серебристым пухом; вместо оперения у птицы были две ноги, тоже покрытые пухом, оканчивающиеся не человеческими стопами, а веерами из перьев. Вот человек-птица всё ближе и ближе. Женю обуял ужас, она вдруг поняла, что это чудовище охотится именно за ней, потому что его горящие глаза и его полёт были устремлены прямо на неё. Девушка уже различает у страшного существа кроме крыльев две короткие руки с длинными черными когтями и ясно различимые признаки мужчины. Мысль её забилась в ужасе: «Боже, кто это? Что ему от меня надо? Сгинь, сгинь, нечистая сила. » Но существо словно прочитало мысли девушки, оно раскрыло рот-клюв в устрашающей улыбке и снова закричало ужасным женским голосом, словно торжествуя свою победу. Оцепенение на какое-то мгновение отпустило Женю, и она чужим, низким, утробным голосом закричала: – Мама. Мама, спаси меня. Мамочка, папочка, спасите меня. В этот момент она каким-то чудом могла видеть и налетающее на неё чудовище, и свою маму. Вот мама, видно, тоже услышала крики, доносящиеся от леса, забеспокоилась, встала с рюкзака и стала из-под ладони всматриваться в сторону леса, выискивая свою дочь. В тревоге мать робко, словно не веря в то, что её позвали, закричала: – Дочка, где ты? Женя, отзовись! Женька-а-а, доченька-а-а! – Мама, мамочка! – отозвалась дочь, но было уже поздно: чудовище ухватило её когтями за штормовку, подняло в воздух и понесло в глубину леса, при этом утробно и плотоядно урча. Женя отбивалась, как могла, руками и ногами, но ничего не могла поделать с этой страшной дикой силой, которая тащила её. Девушка почуяла, как от страшилища несет такой вонью и тухлятью, что её чуть не вырвало. Она ещё пыталась кричать, когда её ноги начали отрываться от земли – чудовище вместе с добычей пустилось в полёт. И в это мгновение девушка потеряла сознание… Этот загадочный, таинственный случай, произошедший в Амурской тайге в начале девяностых годов, потряс всех жителей города Белогорска и окрестных селений. Собственно, прямых свидетелей не было, но то, что пересказывали члены семьи Курулёвых, наводило ужас и оцепенение на всё население этого края. Кто-то им верил, кто-то относился с недоверием ко всему тому, что они плели, но так или иначе в местных газетах, на телевидении и радио появились страшилки, что на реках Зея, Завитая, Большой Горбыль и вплоть до Томи – притоках Амура, появилось страшное и беспощадное существо, которое преследует людей в самых неожиданных местах: на реках и озёрах, у сопок, где люди собирали грибы и ягоды, у рыбацких и геологических становищ. Тут же припомнили, что за последние годы в тайге были найдены несколько трупов молодых женщин, на которых нападал неизвестный страшный зверь, появившийся в этих местах. Он растерзывал свои жертвы так, что их невозможно было узнать. Сваливали всё на медведей или забредающих из приморских лесов тигров, но знатоки утверждали, что ни медведь, ни росомаха, ни тигр не будет просто так, из спортивного интереса, убивать свою добычу. Если зверь убивает, то он поедает свою добычу, а найденные трупы женщин были целыми, но истерзанными до неузнаваемости, словно их кто-то резал острым ножом. Все эти страсти происходили вдали от населенных пунктов, в самой глуши, куда человек редко забирался. Со слов сорокасемилетнего главы семьи Курулёва Павла Стендовича газеты описывали, что он с женой, сыном и семнадцатилетней дочерью решили от безысходности сходить на моторной лодке на рыбалку, чтобы половить рыбы для пропитания и продажи. Российская перестройка загнала людей в такой тупик, из которого было трудно выбраться. Предприятия и учреждения закрывались каждый день, а выброшенные на улицу люди занимались, чем могли. Кто-то подался в «челноки», кто-то в браконьеры, благо, что рыба в амурском бассейне ещё не перевелась, люди попредприимчивее и с деловой хваткой открывали модные тогда кооперативы, кто-то надеялся на клочок земли на своих «фазендах», выращивая на них фрукты, корнеплоды и овощи, делая зимние запасы для себя, а остальное продавая на рынках. Курулёв был технологом по молочному производству. Все молоко из колхозов и советских хозяйств потекло на рынки, где его покупали дороже в несколько раз, чем принимали на молокоперерабатывающем предприятии. Вполне естественно, что молочный завод скоро закрылся, а сам Курулёв оказался не у дел и скоро ушёл с предприятия. Его жена, Ярослава Максимовна, бывший воспитатель детского сада, сначала занялась огородничеством и садоводством на участке у своего дома, потом пыталась перепродавать китайские товары на рынке, но скоро прогорела и поняла, что челночество – это не её дело. Курулёв не знал, что предпринять, чтобы прокормить семью. Однажды заметил, что его сосед по улице каждую среду уходит куда-то на моторной лодке и к субботе возвращается по ночам домой. Старый «москвич», на котором приезжал сосед, после такого похода напоминал двугорбого верблюда на Великом шёлковом пути. Целый час сосед со своими домочадцами выгружал свои сокровища и стаскивал их в сарай и в ледник. По запаху Павел Стендович определил, что это была рыба. Всё это богатство сосед за несколько дней продавал на рынке и снова уходил на собственную путину. Жил сосед как кум королю, тихо и размеренно, не бедствовал, но и не кичился своим достатком, но было видно – грозы перестройки и экономической анархии его не затрагивали. Курулёв подклепал старую, уже заброшенную «казанку», перебрал мотор и тоже стал рыбачить. Рыбнадзоры не беспокоили, потому что и сами занимались тем же, чтобы выжить. Продавала рыбу жена. Для того чтобы к ней не приставали различные инспекторы, часть рыбы закупали на складах, добавляли к ней свою, из чего извлекали неплохую прибыль. Жить стало лучше и веселее. Однажды по весне они решили сходить на дальние затоны, образовавшиеся после разлива рек, в мелководье которых в весеннем нерестовом раже билась самая различная рыба: сазан, чубарь, салега, чебак, ленок, колтун, амур и пищуха. Курулевы решили сделать последнюю выборку и ушли на моторке в затон, а когда вернулись, плачущая жена рассказала, что их дочь уволок в лес какой-то зверь. Что это был за зверь, она объяснить не смогла, потому что видела это издали. Мужчины, прихватив ружья, пошли искать девушку и через час нашли её в небольшом распадке среди камней. Женя была жива, но истерзана так, словно её кто-то резал ножами. Но самое страшное, что, придя в себя, она ничего не могла вспомнить и только в безумстве постоянно твердила, показывая на небо: – Птица, человек-птица, человек-птица… Девушку положили в больницу. Через месяц она как будто пришла в себя, но всё равно ничего не могла вспомнить, как ни терзали её журналисты и дознаватели из прокуратуры, которые открыли уголовное дело. А через несколько месяцев о семье Курулёвых и вовсе забыли.

Продолжение на особых условияхgomornis@mail.ru

ТОЛЬКО ЧТО ЗАКОНЧЕН РОМАН-ПРОДОЛЖЕНИЕ ИЗВЕСТНОГО РУССКОГО ФАНТАСТА А. БЕЛЯЕВА «ЧЕЛОВЕК-АМФИБИЯ».

ИЩУ ПРАВООБЛАДАТЕЛЕЙ, СПОНСОРОВ И ИЗДАТЕЛЕЙ.

Попрощавшись с Ольсеном и нырнув в воды Ла-Платского залива, Ихтиандр наконец почувствовал полную свободу. Это был его дом, его стихия, его планета, где из всех людей, живущих на земле, обитал лишь он один. Он чувствовал, что по мере того как через его жабры процеживалась прохладная морская вода, они становились более чистыми и пластичными. После долгого сидения в тюремной бочке со ржавой водой и прощания с отцом, когда Ихтиандр уже распрощался со своей жизнью, эти первые мгновения свободы казались ему до того сладкими, что кружилась голова, и он долго не мог выбрать под водой правильное направление. Он плыл неизвестно куда и наслаждался подводными шумами, которые казались ему сладчайшей музыкой моря: вот где-то далеко сбросили якорь с рыбацкой шхуны – видно, уставшие рыбаки останавливались на ночлег; где-то плыла лодка, мотор которой издавал в воде комариный писк; вот ближе к берегу на поверхности метнулась большая рыба. И тут Ихтиандр вспомнил: Лидинг, где он сейчас? Может, потеряв своего друга и отчаявшись его дождаться, он давно уплыл в открытый океан или запутался в сетях, которые так щедро расставляли рыбаки в надежде на хороший улов, чтобы прокормить свои бедные семьи. Ихтиандр хотел закричать и позвать своего верного товарища, но вовремя вспомнил, что его, должно быть, после побега из тюрьмы уже ищет полиция. Правда, сейчас ночь, и вряд ли полиция успела хватиться его, значит, до утра у него ещё есть время, чтобы собраться и отправиться в дальнюю дорогу, потому что здесь, в Аргентине, он для людей стал изгоем, морским дьяволом и преступником. Пожалуй, лишь для нескольких людей – для отца, Гуттиэре, Ольсена и ещё нескольких человек – он остался прежним юношей.Гуттиэре! Она осталась там, на берегу, и он уже никогда с ней не встретится. Ни-ког-да! Какое это страшное слово, безвозвратное и безысходное. Но ведь его учил отец, что никогда не нужно отчаиваться, ведь мир вращается, изменяется, всё рано или поздно возвращается на круги своя, и как знать, не наступит ли то время, когда он снова встретится со своей любимой. Сейчас он, Ихтиандр, после всего случившегося за последние месяцы, стал более сильным и мудрым, более смелым и не таким наивным и робким, как прежде. Он, хоть и краешком, в крохотной мере, познал этот жестокий, несправедливый и такой запутанный земной мир, и теперь его не испугают никакие трудности. А сейчас домой, домой, домой.В залив, где находился дом профессора Сальватора, он добрался за час. Помня о том, что его здесь не раз пытались выловить Зурита и Бальтазар со своими арауканцами – ловцами жемчуга, Ихтиандр медленно всплыл на поверхность и огляделся. Залив был пустынен и тих, лишь иногда сюда добегали волны с океанских просторов, похожие на мягкие губы его любимой, и, ударяясь о берег, тихо шептали: «Всё-ё-ё, всё-ё-ё. Прощай, прощай!» А Ихтиандр тихо ответил: «Прощай, Гуттиэре». Полная луна, этот ночной фонарь земли, мягко освещал крутые склоны прибрежных скал, на которых находился его дом, и обозначал на поверхности воды серебристую дорожку, словно указывала путь, по которому ему предстояло навсегда покинуть родные места.Ихтиандр привычно нашёл в темноте пещеру, по которой он возвращался из моря домой, и нажал кнопку электрического звонка. Решётка долго не открывалась. Он снова нажал кнопку и подумал: «Может, все слуги разбежались, и в доме никого нет, а наверху караулят полицейские, чтобы схватить его и снова отвезти в тюрьму?» Но именно в этот момент решётка медленно двинулась, открывая путь наверх. Выйдя из кабины лифта, Ихтиандр увидел своего старого и верного слугу-негра Джима, который встречал его с улыбкой на лице и почему-то с дрожащими полными губами.– Здравствуй, Джим, – поприветствовал его юноша.Джим склонил голову.– Не беспокойся, Джим, со мной всё в порядке. Есть ещё кто-нибудь в нашем доме? – Слуга покачал головой. – Мне нужно быстро собраться, Джим. Приготовь мой тёплый гидрокостюм, компас, непромокаемый планшет с картой, арбалет, прочную верёвку и пояс для Лидинга.Джим не двигался, устремив на юношу полный сострадания и вопросов взгляд чёрных глаз.– Да, Джим, да, я отправляюсь в путешествие, туда, где меня никто не найдёт. Надеюсь, наше расставание будет недолгим. Собирай вещи, у меня очень мало времени, Джим. И ещё – мне нужно поесть, я сильно проголодался. Найдётся что-нибудь вкусное в этом доме?Слуга наконец-то улыбнулся, обнажив широкие белые зубы, повернулся и быстрым шагои пошёл на кухню. Скоро перед Ихтиандром на столе стояли разнообразные кушанья, которые он с удовольствием уплетал. Насытившись, юноша переоделся, прикрепил к талии пояс с необходимыми вещами, подошёл к слуге, приобнял его:– Прощай, Джим. Жди доктора Сальватора, он скоро обязательно вернётся. Слышишь, жди.На глазах немого слуги навернулись слёзы, но Ихтиандр их не видел, потому что, быстро развернувшись, спускался по лестнице к лифту. Вот и грот, откуда пещера соединяется с морем. Юноша погрузился в воду и поплыл по тоннелю к выходу. Толща воды, посеребрённая светом луны, приятно обволакивала его тело. Ах, как он соскучился по морю, по знакомым рыбкам и водорослям, по красотам тихих песчаных лагун, по восходам солнца, когда весь мир начинает играть всеми цветами радуги и оживать, словно спящая красавица от поцелуя любимого. Где-то здесь он впервые познакомился с Гуттиэре, когда спас её. Вернее, это он увидел эту прекрасную девушку и познакомился с ней, потому что сама она была без чувств и не могла видеть его. Здесь его поймал в свои алчные сети Педро Зурита, приковал к якорной цепи и заставил добывать для него жемчуг, который тот ценил больше дружбы и любви, больше свободы и больше людей.Но всё это в прошлом, потому что сейчас его, Ихтиандра, уже ничего не связывает с этим местом, потому что всё то дорогое, что он имел или мог иметь, ему уже не принадлежало. Даже любимая девушка, и та не пришла с ним проститься, и это больше всего обижало юношу и заставляло страдать его сердце.А южное субтропическое солнце уже готово было вот-вот вынырнуть из-за горизонта. Поняв, что днём выбираться из залива Ла-Плато слишком опасно, Ихтиандр нашёл небольшой скалистый островок, спрятался на северном склоне среди зарослей, там, где пригревало солнце, и достал из пояса планшет с картой. Ему предстояло наметить свой путь от этого одинокого необитаемого клочка суши напротив Буэнос-Айреса до загадочных и далёких островов Туамоты, где жил старый друг профессора Сальватора, учёный, океанограф Арман Вильбуа. Мало того, среди сотен разбросанных островов архипелага предстояло найти тот единственный коралловый островок, над котором возвышается мачта с флюгером в виде рыбы, обозначающего, что именно здесь и обитает отшельник со своей семьёй.Ихтиандр развернул карту. Так, судя по масштабу, ему предстояло преодолеть огромное расстояние, составляющее почти половину кругосветного путешествия. Да, задача была трудной, даже, казалось, невыполнимой, ведь предстояло не просто проплыть на корабле, а рассчитывать только на свои силы. Юноша вздохнул. Но ведь выбора у него нет. Восточный путь он отбросил сразу, уж слишком он был длинен и небезопасен. Он пролегал по Атлантическому океану до южной оконечности Африки, затем предстояло пересечь Индийский океан, проплыть между Австралией и Новой Гвинеей, а потом… Нет-нет, это не годилось, да и путь был слишком опасен, потому что здесь проходили все оживлённые морские дороги. Значит, была большая вероятность того, что он попадёт под винты кораблей, запутается в сетях рыбаков, или просто заблудится в бескрайних океанских просторах.Нет, придётся искать другой выход. Ихтиандр стал рассматривать другой вариант – как и советовал отец, через южную оконечность Америки. Здесь было большое преимущество – самое маленькой расстояние до намеченной цели, это почти на три тысячи морских миль меньше, если бы он выбрал путь через Панамский канал. Но его пугали жестокие холода, огромные плавающие айсберги, ведь сейчас в Южном полушарии наступала зима, да к тому же дорога пролегала рядом с Антарктидой, почти у самого Южного полярного круга. Конечно, можно было плыть не вокруг Огненной Земли, а через Магелланов пролив, тогда путь намного сокращался, но и здесь предостерегала другая опасность – сильнейшие ветра и огромные волны, которые могли разбить его об острые скалы, ведь не даром же старые моряки назвали это место проливом Бурь.Хорошо, если бы он мог миновать эти опасные места, например, пересечь Южную Америку от Буэнос-Айреса до западного побережья Чили, а уж затем по тридцатой южной параллели добираться до островов Туамоту. Достаточно было пересечь пампасы Гран-Чако, перевалить через Анды, и он сократил бы путь на три тысячи миль. Но как он может преодолеть сухопутную дорогу, если даже сейчас, посидев без воды всего час, он чувствует головокружение и задыхается. Проклятые тюремщики, они испортили его лёгкие, когда держали в огромном чане с ржавой водой. Да и с жабрами что-то не в порядке, они постоянно колют, словно в них натыкали тысячи мелких иголок.Ихтиандр нырнул в воду, поймал две рыбки и с удовольствием их съел. «Как было бы хорошо, – мечтал он, – если бы от залива Ла-Плата до самого Сантьяго протекала бы широкая река с солёной морской водой. Река есть, но она течёт совсем в другую сторону, из Бразильского плоскогорья до Буэнос-Айреса. Да и вода в ней пресная, я не приспособлен к жизни в такой воде». Но реки такой не было и в ближайшие миллионы лет её и не предполагалось.Интересно, где же Лидинг? Может, протрубить в раковину и позвать его. Нет, тогда переполошится всё побережье, и население снова бросится на поимку морского дьявола. Ихтиандр невесело усмехнулся. А вообще-то пора отсюда уплывать, ведь уже наступило утро, и в тюрьме наверняка наступил переполох, когда узнали об его побеге. Да-да, надо уплывать подальше от этих опасных мест. Но это надо делать осторожно, чтобы не попасться в сети. Правда, на такой случай у него есть острый нож, но его могут ждать и другие неприятности, о которых он и не предполагает. И Ихтиандр тронулся в путь. Хорошо, что у него есть ласты, перепончатые перчатки на руках и остроконечный шлем, они помогают ему быстро плыть под водой. А сил у него хватит, ведь за многие годы его пребывания в морской стихии натренированное тело приобрело пластичность и гибкость, а мышцы и жилы упругость и силу дельфинов и акул.Юноша на несколько километров отплыл от суетливой бухты, по которой сновали сотни лодок, пароходов и яхт, пока под водой почти не исчезли шумы винтов, весёл и лопастей. Осторожно всплыл и огляделся – рядом никого, лишь на горизонте чёрной пунктирной чёрточкой маячил среди волн одинокий рыбацкий баркас. Видно, бедный рыбак пытался поймать рыбу, чтобы накормить свою семью или продать хоть что-то на рынке и выручить небольшую сумму для того, чтобы купить еду или сладости детям. «Может, помочь ему, – мелькнула шальная мысль. – Ведь в этом месте, где постоянно ходят корабли, уже давно нет рыбы, а без мотора, на одних вёслах, до рыбных мест ему не добраться». Эта идея, пусть шаловливая, детская, ему понравилась. Отец её, конечно, не одобрил бы, но ему очень хотелось помочь этому бедному рыбаку.Ихтиандр подплыл поближе к баркасу. Так и есть – в воде он увидел сеть, в её ячейках торчало лишь несколько мелких рыбёшек. Юноша чувствовал себя в воде, в самом прямом смысле, как рыба. Да и сами рыбы принимали его за своего сородича и подплывали так близко, что их можно было потрогать руками, и удивленно смотрели на него своими немигающими холодными глазами. Ихтиандр поймал несколько крупных рыб, оглушив их рукояткой ножа, и осторожно воткнул их головами в ячеи, затем несколько раз дёрнул сеть, чтобы поплавки заплясали и утонули в воде. Через прозрачную воду юноша увидел, как рыбак вскочил с банки, на которой сидел, и что-то забормотал. Юноша снова подёргал сеть. Рыбак стал суетливо выбирать снасть. Ихтиандр осторожно всплыл около кормы баркаса, чтобы рыбак не мог его видеть, и слышал, как тот, выпутывая крупную рыбу из сети, говорил:– Спасибо тебе, пресвятая дева Мария. Наконец-то ты услышала мои молитвы и послала мне хорошую добычу. Ага, вот ещё одна, и ещё! Иисус, и ты мне помогаешь! Ты, наверно, слышал, как и моя жена молила тебя ниспослать нам… Ого, да тут нам хватит не только на еду, но и на продажу! Наконец-то я смогу купить платье для своей маленькой Кончиты, а шалуну Санчо штаны, чтобы его не дразнили соседские сорванцы за то, что он бегает голым.Ихтиандр скрылся под водой, удивляясь тому, как мало нужно человеку, чтобы он почувствовал себя счастливым. Вот этому рыбаку нужен лишь хороший улов, его отцу для этого нужно было лишь заниматься любимым делом. Педро Зурите для счастья мало было и всего жемчуга, которое покоилось на дне океана, Гуттиэре, как женщина, была счастлива тем, что её просто любили. А что для счастья не хватало ему, Ихтиандру? Наверное, не только любви Гуттиэре, но ещё и свободы, и чего-то ещё, о чём он ещё не знал.Он нашёл ещё один одинокий скалистый островок, забрался в кустарник и оглядел залив – кажется, никакой опасности нет. Опасность он чувствовал лишь в своей душе. Ах, как долго длится этот день. Скорее бы он кончался, он бы нашёл Лидинга и отправился в путь. Ихтиандр снова достал из непромокаемого пояса карту, вынул из мундштука чёрный парафиновый карандаш, привязанный прочной леской к проушине на сумке, и задумался. Так, если он не может использовать восточный и южный пути, чтобы добраться до Армана Вильбуа, значит, остаётся единственная дорога на север, а потом через Панамский канал и на юго-запад. Конечно, прибрежные воды не так для него опасны, он проплывёт вдоль берегов Уругвая, Бразилии, нескольких стран Карибского бассейна и окажется у Панамы. Во время пути он может отдыхать и набираться сил на берегу или на небольших необитаемых прибрежных островках. Конечно, этот маршрут слишком длинен – около пяти тысяч миль и опасен, потому что здесь проходили очень оживлённые трансокеанские и каботажные трассы морских судов, и был большой риск быть замеченным людьми, ввиду многонаселённости всего побережья Южной Америки. Но что оставалось ещё делать?Отец предупреждал его об опасности прохождения через Панамский канал, где его могли раздавить створы шлюзов или разрубить на куски винты кораблей. Но всё же северный путь Ихтиандр считал более предпочтительным, ведь он будет плыть в тёплых водах субтропиков и тропиков. Была и ещё одна причина этого выбора: юноша знал, что его верный товарищ по стихии Лидинг не мог переносить холодных вод, и неизвестно, как он поведёт себя, если им придётся плыть через ледяные воды южных, приантарктических широт. И, если он останется один, то неизвестно, чем может закончиться его путешествие и закончится ли оно благополучно вообще. К тому же от Панамы до островов Туамоту идут три большие океанские трассы: две – к Новой Зеландии и ещё одна к островам Фиджи и Австралии. Да, здесь у него больше шансов, ведь он может прицепиться к одному из лайнеров и добраться до места назначения, не затрачивая больших усилий.Ихтиандр окончательно принял решение, оставалось ждать вечера, когда окончательно уляжется дневная суета в заливе. ДЬЯВОЛ СБЕЖАЛ!Утро. Безумно пустынно и тихо. На улице Коронель Диас появился человек в униформе. Он осмотрелся по сторонам и быстро забежал в подворотню. Багряные отсветы от стёкол домов зловеще следили за ним огненными взорами, словно выслеживая этого человека. Вслед ему прокричал кот, и снова на улице установилась тишина.В тюрьме происходила смена караула. Новый начальник смены строго спросил сторожа:– А где смотритель, что-то его не видно?Тюремный сторож, заикаясь, ответил:– Я н-не знаю, г-господин. Я его н-не видел.– Ты, наверно, спал, скотина, если не видел смотрителя. Уволю, и ты пойдёшь побираться!– Нет-нет, господин, я, правда, его не видел, я всё время стоял у этой двери.– А ключи? Где ключи от камер? – гремел начальник смены.Сторож совсем онемел, он стоял истуканом по стойке смирно, открыв рот. Начальник махнул на него рукой и повернулся к смотрителю новой смены:– Принеси запасные ключи, надо осмотреть все камеры. Что-то не нравится мне исчезновение этого смотрителя, он всегда неохотно и недобросовестно исполнял свои обязанности. Если я его найду, то самого упеку в тюрьму.Скоро смотритель вернулся с ключами, и они пошли проверять узников. Подойдя к решётке камеры, где содержался этот необычный узник под прозвищем Морской Дьявол, начальник посмотрел на железный бак, стоящий посреди камеры и крикнул:– Эй, ты, как тебя там, Морской Дьявол или чёрт, а ну вылезай, покажись! – Начальник рассмеялся. – Ну что, долго я тебя ждать буду, а ну давай выныривай из своей поганой бочки. – Начальник зажал нос пальцами. – Ну и воняет же! И как он только живёт в этой вонючей жиже. Эй, я что сказал! Вылезай!Почувствовав неладное, начальник приказал смотрителю:– А ну, открывай быстро.Повозившись с замком, смотритель распахнул решётку. Начальник схватился за цепь, уходившую в воду, и вытянул её. Заключённого не было. Для верности начальник засучил рукава и пошарил в воде. Потом спросил неизвестно кого:– Где же он? Сбежал, сбежал! О, Пресвятая Дева, что я скажу епископу Хуану де Гарсилассо, ведь я обещал ему, что этот чёртов дьявол дождётся казни. О, мама миа! Тревога, тревога! – закричал начальник, убегая к выходу. – Поймать его, схватить, заковать!На гасиенде «Долорес» ещё тихо, спят. Только в комнате с выходящими в густой, тенистый сад окнами слышны мягкие, нервные шаги. Это Педро Зурита в тапочках и халате расхаживает из угла в угол. Усы его нервно подрагивают, что верно указывает на его крайнее раздражение – сегодня ночью эта дикая красивая кошка, Гуттиэре, снова не пустила его к себе. Она царапалась, пиналась и угодила ему пяткой ноги в глаз. Глаз ещё не заплыл, но вокруг него уже появлялся светло-лиловатый ореол. Педро скрипел зубами, шипел и хрустел суставами пальцев, которые он от злобы сжимал в кулак за спиной.– Ну, ничего, я всё равно тебя укрощу, мой прекрасный ягуар, – промычал он сквозь зубы.Раздалась трель электрического звонка. Зурита застыл на месте – кто бы это мог быть в такой ранний час. Скоро раздался осторожный стук в дверь его комнаты.– Ну кто там ещё? Входи.Вошёл слуга, прижав руку к сердцу и поклонившись, сказал:– Господин, к вам посетитель.– Какого чёрта в такую рань. Кто такой, что ему надо?– Он говорит, что у него к вам очень важное дело, – ответил слуга.– А ко мне без важных дел не приходят, – задрав голову, ответил Педро. При этом его острая чёрная бородка нацелилась на слугу, словно хотела его пронзить. – Хоть кто он: важный господин или нищий, который просит подаяние?– Нет, господин, он похож на тюремщика, от него воняет.– Тюремщик? Ладно, зови. Пусть подождёт в прихожей, я скоро выйду.Посетитель и правда оказался тюремным сторожем, индейцем, которого он подкупил, когда ему необходимо было пройти к Ихтиандру.– Ну, чего тебе? – спросил Зурита, морщась от крепкого зловония, исходящего от сторожа.Сторож поклонился:– Доброе утро, господин Зурита. У меня для вас важная новость.– Говори.– Э, – замялся сторож, – а могу ли я быть уверенным, что господин заплатит за новость?– Смотря какая новость. Если плохая, выгоню вон.– Тогда я, пожалуй, пойду, господин Зурита, ведь я не знаю, хорошая эта новость для вас или плохая.Сторож развернулся и собрался уходить.– Эй, постой! – окликнул хозяин. – Ладно, я согласен заплатить. Сколько ты хочешь?Сторож назвал цену. Зурита поморщился:– Кровососы! Все хотят отщипнуть хоть ягодку от богатства Зуриты. Ладно, даю половину. – Он протянул деньги сторожу. – Говори.Сторож оживился – видно, он не надеялся получить такую сумму, быстро спрятал деньги в карман и почему-то шёпотом, приложив ладонь к щеке, словно его кто-то мог услышать, сказал:– Сегодня ночью сбежал морской дьявол.– Что! – загремел Зурита во весь голос. – Сбежал?! Как это может быть? Ведь он сидел на цепи в этой своей вонючей бочке, за тремя решётками! Говори, это сделал ты, голодный жадный пёс? Тебе мало тех денег, что я тебе дал. Говори, кто тебя подкупил?Зурита подскочил к индейцу и схватил его за горло.– Ну, говори!Сторож извивался в крепком захвате Зуриты, словно уж, махал руками, лицо его налилось кровью, и он вот-вот готов был отдать Богу душу. Опомнившись, Педро отпустил свою жертву и заходил кругами по прихожей гасиенды. Сторож долго откашливался после удушья, потом с укором сказал:– Зря вы так, господин, поступаете со мной. Если я и собака, то служу всегда только одному хозяину. Если бы вы меня задушили, то кто бы кормил мою жену и детей, кто бы хоронил меня…– Ладно, хватит жаловаться. Лучше скажи, кто мог помочь бежать этой рыбе, если не ты. Ну-ну, успокойся. На вот тебе ещё немного денег. – Зурита протянул деньги тюремщику, тот быстро схватил их, и они мгновенно исчезли. Как ни в чём ни бывало, сторож снова зашептал: – Я не видел, господин, кто это сделал. Но сегодня утром неожиданно исчез смотритель, который дежурил ночью и охранял этого дьявола. Может, он и ни причём…– Ладно, исчезни с моих глаз! – закричал Зурита на посетителя, и тот быстро выскочил за дверь, чтобы не искушать этого бешенного сухопутного дьявола.По лестнице со второго этажа медленно спустилась мать Педро, Усатая Долорес, как звали её все окрестные жители. Её полное тело колыхалось, словно бычий пузырь, наполненный водой, а тёмный пушок над верхней губой шевелился от тяжелого дыхания.– Что за шум, сынок, что-то случилось? – спросила она.– Да, случилось. Этот чёртов морской дьявол всё-таки выскользнул из моих рук, он сбежал из тюрьмы. Я сделал всё, чтобы он принадлежал только мне. Я истратил кучу денег, чтобы судья сделал меня его опекуном, он принадлежал мне и больше никому. Эта золотая рыбка в человеческом обличье могла бы достать мне со дна моря многомиллионное состояние. А теперь? – в отчаянии простонал Зурита. – От меня сбежали все эти проклятые ныряльщики-гуроны, моя шхуна трещит по всем швам. Теперь я разорён.Долорес всунула свои телеса в кресло, которое угрожающе заскрипело, и с астматическим дыханием выдохнула:– Успокойся, сынок. Ещё неизвестно, что лучше: сидел бы твой дьявол на цепи в своей бочке, или когда он на свободе.– Что ты имеешь в виду? – Сядь в кресло, не мельтеши перед глазами, у меня шея болит. Вот так. Подумай сам, если бы твоя рыбка сидела на цепи, то неизвестно когда бы её выпустили на волю – если бы выпустили вообще. А сейчас за тебя сделали половину работы – кто-то помог ему выйти из тюрьмы. Тебе осталось только найти эту лягушку и поймать её. Она не могла уйти далеко. Ведь ты знаешь каждую ямку в этой помойке, которая называется Ла-Платским заливом. Ты обязательно поймаешь её.Педро вскочил с кресла:– Ты права, моя мудрая мама! Что бы я делал без тебя. Я обязательно поймаю этого головастика!Гуттиэре тоже не спала, она слышала весь разговор, происходивший внизу. Она, конечно же, знала, что Ихтиандр теперь на свободе: она своими глазами видела, как Ольсен провожал его у берега, а она стояла за камнем и ничего не могла сделать, как только смотреть и страдать от того, что не может перемолвится и прощальным словом с этим прекрасным юношей. Она понимала, что если покажется на берегу, то юноша ни за что не оставит её и лишь погубит себя. Гуттиэре могла только стоять, скрываясь за камнем, и тихо плакать. Вчера она хотела уйти от Зуриты совсем, переночевать у подруги, но той не оказалось дома. И тогда девушке волей-неволей пришлось возвращаться в гасиенду «Долорес».Вчера ей было так плохо, что она, измученная и расстроенная, хотела запереть дверь комнаты на запор, добраться до постели и заснуть. В этот момент к ней зашёл Педро. Он был почему-то мрачный и злой, он набросился на неё, как голодный тигр. Она долго отбивалась от него, царапалась, и Зурита, проклиная всё на свете, убежал. Но сегодня она была рада, что осталась ночевать в этом доме, потому что знала, что нужно делать. Лишь бы её муж ничего не заподозрил. В этот момент кто-то тихо постучал в дверь и спросил:– Гуттиэре, ты спишь?Это был голос Зуриты. Она слышала его дыхание даже за дверью. Он долго стоял, потом тихо сказал, видно, самому себе: «Спит», и ушёл.Дом, где жил Бальтазар, был непривычно тих и пустынен. Старый арауканец не спал всю ночь. С тех пор, как его дочь вышла замуж и ушла из дома, он не находил себе места. Всё то, чем он жил и на что опирался в этой жизни, вдруг исчезло: дочь, работа, заботы по дому, торговля. Даже юноша, Ихтиандр, которого он считал своим сыном, находился сейчас в тюрьме, и он ничего не мог для него сделать, потому что этот жадный проклятый Зурита смог сделать так, что стал опекуном его сына. Проклятье, неужели невезение, несчастья и бедность будут преследовать его до конца жизни! Но ведь так не может быть, ведь должно что-то случаться в жизни каждого человека, когда к нему хоть на миг приходит счастье.От грустных мыслей Бальтазара оторвал громкий требовательный стук в дверь. Старый арауканец встрепенулся и, быстро перебирая старыми ногами, пошёл открывать – может, его пришла навестить Гуттиэре. Но нет – на пороге с кривой улыбкой стоял Зурита.– Ты ещё жив, старый греховодник?– Кто самый большой греховодник, так это ты, Педро, – огрызнулся старик. – Ты отобрал у меня всё, что тебе ещё от меня надо. Уходи прочь! Я не хочу тебя видеть. Зачем ты пришёл ко мне, чтобы ещё больше посмеяться над несчастным, старым и больным индейцем?Зурита прошёл в комнату.– Послушай меня, Бальтазар, зря ты обвиняешь меня во всех смертных грехах, да и ссориться я с тобой не хочу. Я принёс тебе хорошую весть. – Старик вздрогнул и в упор посмотрел на Зуриту – он не верил, что этот человек, который приносил в его семью одни несчастья, мог сделать что-то хорошее для него. – Это правда, старик. Сегодня ночью из тюрьмы сбежал морской дьявол, твой сын.Глаза Бальтазара просияли, он упал на колени перед распятием, которое висело на стене, перекрестился и закричал:– О, благодарю тебя, Спаситель, ты услышал мои молитвы! Мой сын на свободе, и он не попадёт в лапы к этому истязателю. Благодарю тебя, спаситель, и уповаю на твоё милосердие к несчастному юноше.– Чему же ты радуешься, старый дурак, – прервал молитву Бальтазара Педро. – Разве ты не понимаешь, что сейчас Ихтиандру грозит ещё большая опасность.Арауканец встал с коленей.– А разве может быть большая опасность, чем находиться в твоих алчных руках? – желчно спросил старик. – Всё, что к ним ни прикоснётся, превращается в яд и зловоние.– Ну-ну, старик, потише, иногда мои руки могут добывать и золото. Из них кормятся и десятки твоих соплеменников. Но сейчас речь не об этом. Разве ты, старый дурак, не понимаешь, что именно сейчас твой сын подвергается наибольшей опасности? За ним будет охотиться вся полиция Буэнос-Айреса, а то и всей Аргентины. А если о его побеге пронюхают газетчики и раструбят об этом всему свету, то мало найдётся людей, которые не захотели бы заиметь эту золотую рыбку. Теперь ты понимаешь, Бальтазар, что самым наилучшим для него исходом будет, если мы поймаем его первыми.Старик закричал:– Ты дьявол, ты настоящий дьявол! Я ни за какие деньги, ни за какие блага на свете не буду помогать ловить его. Ведь он мой сын, понимаешь – сын, – простонал индеец и упал на колени, заливаясь слезами.До прихода к Бальтазару Педро уже пытался договориться с матросами и ныряльщиками с «Медузы», чтобы они вернулись на шхуну, но те сказали, что без опытного ныряльщика и боцмана Бальтазара работать на него не будут. Тогда Зурита выложил свой следующий козырь:– Пойми, Бальтазар, я беспокоюсь за Ихтиандра не меньше твоего. Я боюсь за его жизнь, ведь полицейские могут его просто пристрелить при задержании.Бальтазар смахнул с лица слёзы и усмехнулся:– Ты же знаешь, Педро, что мой сын не так уж и прост, он много раз выскакивал из твоих ловушек. Надеюсь, что он избежит их и на сей раз – у него большой опыт по этой части. Уходи, Педро!Старик отвернулся от зятя и скрестил на груди натруженные руки. Он глядел в окно и ждал, когда уйдёт гость. Но тот и не собирался уходить. Вкрадчивым голосом спросил:– Хочешь, я отпущу твою дочь? Всё равно эта дикая кошка не для меня, она так и норовит выпустить свои когти.Бальтазар резко повернулся:– Слово кабальеро – ты отпустишь её?– Даю слово кабальеро, – ответил Зурита, вскинув голову.– Тогда сделай это прямо сейчас, – потребовал старик. – Звони Усатой Долорес и скажи при мне, что я хочу поговорить с Гуттиэре.Зурита не любил, когда его мать называли Усатой Долорес, но он лишь нервно дернул усами, снял трубку телефона:– Мама, позови Гуттиэре, я хочу с ней поговорить.– О чём, сынок?– Я хочу отпустить её.Долорес скрипуче засмеялась:– Правильно, сынок, её давно пора гнать в шею из нашего дома. Я же говорила, что эта девка тебе не пара, что ты достоин жить со знатной сеньорой, а не с этой смазливой оборванкой. Да и надоело мне её караулить, она так и норовит выскользнуть из золотой клетки. Вот и она, легка на помине. Гуттиэре, с тобой хотят говорить, – донёсся из трубки голос, похожий на скрип ржавой дверной петли.– Гуттиэре, ты можешь возвращаться к себе домой, – без предисловий сказал Зурита.– Насовсем? – радостно спросила девушка.– Насовсем, – подтвердил Педро. – Поговори с отцом.Бальтазар принял трубку:– Здравствуй, доченька.– Здравствуйте, папа.– Как ты и хотела, теперь ты свободна. Господин Зурита дал слово, что он разведётся с тобой. Ты довольна, моя девочка?– Да, отец, я очень довольна.– Тогда сейчас же уходи из гасиенды и возвращайся домой.Старый, мудрый арауканец уже успел в уме рассчитать, что предложенная Зуритой сделка в той или иной мере сулила выгоду: дочь будет свободна, если даже и поймают Ихтиандра. А если его не поймают? В душе Бальтазар усмехнулся, но так чтобы эта радость не отразилась на его лице, и её не заметил Педро. Но Зурита тоже в душе ликовал: ему не жаль было расставаться с этой дикой кошкой, Гуттиэре, он ещё найдёт себе жену – богатую, красивую и, самое главное, покладистую, которая не будет дичиться его. Педро с внутренней усмешкой подумал: «Теперь тебе уже никто не поможет, жаба».

отрывок из научно-фантастического романа

ИЩУ СПОНСОРОВ И ИЗДАТЕЛЕЙ.

ЛЕКАРСТВО ОТ СМЕРТИ?

По всей больнице молнией пронеслась весть: безнадёжно больной из двенадцатой палаты стал выздоравливать. Случай был исключительный: из хосписа пациентов обычно отвозили в морг, на кладбище или домой – умирать. Редко когда их перевозили на лечение в другие медицинские центры или за границу. А тут – выздоровление. Небывалый случай. Особый ажиотаж этот пример вызвал прежде всего среди больных. Они подняли настоящий бунт. Одни стали требовать, чтобы им проводили такой же курс лечения, как и Лыдину, вторые требовали особого внимания и персонального ухода. Кто-то пустил слух, что пациента из двенадцатой лечили экспериментальными, только что изобретёнными препаратами по самой современной методике и технологии. Напрасно директор хосписа убеждал всех, что Лыдина лечили и поддерживали обычными, самыми распространённы-ми лекарствами, которые применялись ко всем больным, а что касается ухода, так он у всех больных, за редким исключением, когда родственники не могли оплатить дорого-стоящий персональный уход, был самым тщательным и внимательным. Единственное, чем отличалось лечение и выхаживание больного, так это тем, что за больным ухаживала одна медицинская сестра, которая специально была нанята его богатым товарищем. Это же мо-гут сделать и все остальные. Но ни эти, никакие другие доводы не могли успокоить больных. Одни, доведённые до отчаяния своим положением, требовали созвать консилиум самых знаменитых меди-цинских светил, чтобы вывести на чистую воду эскулапов из хосписа, которые экономят на дорогих препаратах и лекарствах и пичкают больных витаминами. Как и всякая часть общества, больные разделились на три лагеря: одни бунтовали, вторые безразлично взира-ли на всё происходящее, а у третьих ожила уже, было умершая надежда, что они могут примкнуть к числу того счастливчика, из-за которого творилась вся эта вакханалия. Постепенно сенсационная волна из больницы пробила брешь в глухой обороне и проникла наружу. Медленно просачиваясь сквозь различные препятствия, она, наконец, докатилась до редакции журнала «Здоровье и жизнь». Молодой корреспондент Илья Звя-ков услышал эту новость от своего соседа по лестничной площадке, с которым они устраи-вали совместные перекуры по графику около трубы мусоропровода. Они встали у открытой форточки, прикурили сигареты от одной зажигалки и пых-нули первым глотком дыма. – Что нового, Геннадьич? – спросил Илья у пожилого соседа. – А чего нового у меня может быть, – ответил семидесятидвухлетний старик. – Баба моя умират в этом, как его. – Хосписе, – подсказал Илья. – Во-во, в этом самом хосписе. Напридумывали разных заграничных названий – язык сломашь. Ходил вчерась к ней. – Старик вздохнул. – Помират старуха. Вот скоро опять платить надо, а денег-то у пенсионеров, сам знашь, негусто. Сам бы ухаживал, да силов не хватат. А детей нам, сам знашь, Бог не дал. Старик неожиданно от жалоб перешёл к другой теме: – А чо там творится-то в этом самом, как его! Вот-вот, хосписе. Грят, какой-то бе-долага уж умирать собрался, да вдруг раздумал. – Как это: раздумал? – А так вот, взял и раздумал. Думали, вот-вот Богу душу отдаст, а он выздоравли-вать стал. Так там такое сичас творится – не приведи Господь. Бузу устроили, все кричат: лекарства не те дают. Вот и моя старуха говорит: «Ты бы, Володя, поспрашивал кого, мо-жет, и мне лекарства такие достанешь. Уж больно умирать неохота». Я спрашиваю: а ка-кие лекарства-то нужны – сама не знат. Враньё, чать, про чудо-лекарства-то. Коли б так было, так не умирали бы от этого проклятого рака. А люди-то мрут и мрут, как мухи от дихлофоса. После разговора с соседом Илья долго раздумывал над новостью: сенсация, не сен-сация. Редакция немало писала о случаях, казалось бы, чудесного выздоровления людей, но на поверку оказывалось, что или допускались ошибки в диагнозе, или сама болезнь оказывалась не такой запущенной, как предполагалось ранее, и излечивалась обыкновен-ными медикаментозными средствами. И всё же Звяков решил на следующий день посе-тить хоспис и поговорить с врачами и медперсоналом. Новость была, как говорится, горя-чей, съедобной для читателя и Илья понимал, что в журнале с его редкой периодичностью выхода в свет она давно остынет и протухнет. Тогда он позвонил в одну из местных газет, которую редактировал его университетский товарищ Гоша Мазурков и где он тайно от редактора журнала подрабатывал под псевдонимом Слёзкин, и забронировал себе место на первой полосе, уверив товарища, что материал будет забойным и читабельным, сенса-ционным. Звяков решил действовать без предварительных переговоров с предполагаемым интервьюером, методом сыска и атаки. Для проникновения на территорию хосписа необ-ходим был пропуск, которого у Ильи, естественно, не было. С утра он под видом посетите-ля приехал в хоспис и подкупил охранника у ворот, объяснив ему, что пропуск он потерял и теперь необходимо выписать новый, прошёл в больничный сад, где уже отцветали ябло-ни, вишни и груши. Звяков нашёл свободную скамейку поближе к входу и сел на неё. Солнце уже ласкало землю, по саду летали шмели и пчёлы, собирая нектар с цветов, кото-рыми был усеян газон. Илья ждал. Сначала на соседней скамейке устроилась пожилая па-ра и, проведя с полчаса вместе, ушла. Вот из хосписа вышли две девушки в розовых хала-тах и сели на ту же скамейку, на которой до них сидела молодая пара. Медсёстры, дога-дался Илья. Они бесперестанно о чём-то оживлённо щебетали, похожие на неугомонных птичек над их головами. Одна из них полезла в карман халата и воскликнула: – Ой, Зоя, я сигареты забыла! Она поднялась, чтобы побежать назад. Илья понял, что это его шанс. Он вытащил из кармана сигареты и, помахав ими над собой, предложил: – Девушки, я могу угостить. – Правда, – обрадовалась Зоя. – Вот хорошо-то! Звяков сел рядом с ними, дал им по сигарете и каждой дал прикурить от зажигалки. Спросил: – Видно, тяжёлая у вас работа, девчата? – Да нет, нормальная, – ответила Лиза. – Да как же нормальная, ведь вы ухаживаете за тяжелобольными, – возразил Илья. – Нет, лично я не выдержал бы. – Зато платят неплохо и график удобный. Правда, Лиза? – обратилась Зоя к подру-ге. – Ага, – согласилась Лиза. – По-моему, очень тяжело ухаживать за больным, зная, что ты его не вылечишь, что он обязательно рано или поздно умрёт. – Ну, не всегда, – возразила Зоя. – Скажи, Лиз? – Не может быть, не поверю, – удивлённо протянул Илья. – А вот и может, – возразила Лиза. Илья, поняв, что наступил момент откровенности, засунул руку в нагрудный кар-ман рубашки и незаметно включил диктофон. – Вот недавно, – разоткровенничалась Лиза, – я ухаживала за одним больным. Лы-дин его фамилия, Степан Миронович Лыдин. Он был совсем плохой, на последней стадии, а сейчас скачет, как молодой козлик. Говорят, что скоро выпишут. Звяков, услышав фамилию, вздрогнул. Лыдин – это самый известный журналист в городе, пишущий на тему экстремальных ситуаций. Когда Илья учился в университете, этот самый Лыдин читал им курс лекций по репортёрской практике. Они не раз встреча-лись на журналистских собраниях и тусовках. А потом Лыдин неожиданно исчез с журна-листского небосклона. Илья думал, что Степан Миронович ушёл из журналистики и ко-пошится теперь на своей загородней даче. Значит, заболел, и заболел серьёзно. Звяков су-мел спрятать свои эмоции внутри себя и с видимым безразличием спросил: – Вы тоже ухаживаете за ним? – Ухаживала, – уточнила девушка, – а потом случилось что-то странное. – Да чего же странного может у вас случиться. – А вот и случилось, – загорячилась девушка. – Скажи, Зой! – Видно, девушки по каждому своему слову просили подтверждения своих слов. И та кивнула в ответ, выпустив дым из уголка губ. – Сначала к нашему директору пришёл какой-то таинственный госпо-дин и просил встречи с Лыдиным. Рудольф Сергеич, конечно, отказал. – Это почему же? – перебил девушку Илья. – Разве к больным не пускают посети-телей? – Почему же, пускают, только по списку, который составляет сам больной. А его в списке не было, потому и не пустили. – И что же здесь странного, ну, не пустили и не пустили, – подстёгивал вопросами Илья. – Так в том-то и дело, что сначала не пустили, а ночью – я тогда как раз дежурила – я увидела этого господина с какой-то женщиной. Они предъявили пропуск, подписанный самим главврачом, и они всю ночь провели с этим Лыдиным. – Интересно, что это за всесильный такой господин. Олигарх какой-нибудь. – Я не знаю, кто он такой. Но видный, молодой, красивый. Фамилия у него ещё такая странная, на какую-то болезнь похожа. Оспов, Ветрянкин. Нет-нет. Во! Желтухин. Нет, Желтышев, точно Желтышев. Так вот, пробыли они у него ночь и ушли. А утром меня директор вызывает и говорит: «Вот что, Елизавета, ты теперь к Лыдину больше не ходи, теперь к нему персональную сиделку приставили». Ну, приставили и приставили, мне-то что. Видно, у кого-то много денег, что нанимают персональную сиделку. И что интересно, эта сиделка почти целый месяц из палаты не выходила и никого туда не впускала. Как выходит, так сразу дверь на ключ. А потом узнаём, что этот Лыдин оживать стал: вставать, ходить, а вчера слышу – песню мурлычет. Разве это не чудо? – Действительно, чудо, – согласился Илья. – И часто у вас такие чудеса происхо-дят? Девчата рассмеялись, Зоя ответила: – При мне в первый раз, а я здесь уже четвёртый год маюсь. – Да, иногда чудеса случаются. – Илья полез снова в карман. – А что, девчата, вы-курим ещё по одной. – Нет-нет, нам пора, – ответила Лиза уже на бегу. – Рудик узнает – уволит. Да и здоровье беречь надо, а то сами в эту морильню угодим. Так, смеясь, медсёстры вбежали в здание хосписа. Звяков был доволен: был повод для «разгона» информации: сначала анонс на пер-вой полосе, затем частности, детали и подробности с коллажами и рисунками; гонорар; да и главный врач хосписа на крючке. Пусть только попробует отказаться от встречи с ним – на диктофоне явные административные нарушения со стороны этого Рудика. О судьбе медсестёр Илья уже не думал – своя рубашка ближе к телу. Если бы Звяков знал, что ожи-дает его в дальнейшем, он в тот же самый погожий, солнечный день закинул бы свой дик-тофон в самый глубокий колодец на свете, а сам бежал бы на край света или улетел на Марс. Дозвониться до главного врача хосписа для Звякова было делом техники. В теле-фонной трубке он услышал слащавый и вежливый голос: – Добрый день. Главный врач Кацуба слушает. – Добрый день, Рудольф Сергеевич. Журналист Иван Слёзкин, – представился Илья свом псевдонимом и тут же перешёл в наступление: – Я хотел бы взять у вас интервью по поводу чуда, которое произошло в вашем лечебном заведении. Я имею в виду Лыдина Степана Мироновича, больного раком, который на днях встал на ноги. Кроме того, мне хотелось бы поговорить и самим Лыдиным. – Звяков слышал, что Кацуба пытался слабо что-то возразить, но он дожимал собеседника: – И советую вам мне не отказывать, потому что общественность может узнать много пикантных и не совсем полезных для вашего за-ведения подробностей. Так как, Рудольф Сергеевич, мы договорились? Кацуба знал о скандальной известности журналиста Ивана Слёзкина, который в различных изданиях публиковал свои критические статьи, вызывавшие в обществе, мягко говоря, совсем неоднозначные отклики: читатели нахваливали его за смелость и прямоту, ненавидя героев его критических публикаций, а сами герои ненавидели автора. Многие пытались в суде выяснять отношения с автором и заодно посмотреть на этого бесстрашно-го самоубийцу, но вместо автора в суд приходил его адвокат, который всегда выигрывал процесс, предоставляя неоспоримые факты правоты автора. Вот и Кацуба надолго задумался, прежде чем ответить наглому журналисту. Начал он осторожно и издалека: – Видите ли… Простите, как мне вас называть? Иваном? Хорошо. Так вот, Иван, вы сейчас говорили о мифических нарушениях и, как вы изволили выразиться, пикантных подробностях, происходящих у нас. Возможно, мелкие нарушения у нас и есть, но не та-кие, которые вредили бы нашим пациентам. – Разве? – прервал Кацубу Илья. – А я точно знаю, что не всем больным предостав-ляются одинаковые условия содержания и лечения, что к некоторым больным пускают посетителей, которых нет в списках, что одним дают эффективные и очень дорогие препа-раты, а других потчуют витаминками, что… – Подождите, подождите, – закричал Рудольф Сергеевич, – но это же полная чепу-ха! Да, конечно, у нас, как и во всём обществе, есть, так сказать, классовое расслоение. Те, кто может оплатить более действенные и, конечно, дорогие лекарства и препараты, ими и пользуются, но и других мы не обделяем… – Одним словом, вы не хотите меня слышать и быть услышанным, – вздохнул Илья. – Что ж, это дело ваше. Значит, разговор наш на этом закончен. Шантаж – какое прекрасное и действенное средство! Если человек чувствует за собой хотя бы самый маленький грешок, он боится того, что среди эдаких маленьких грешков найдётся и большой грех, который не отмолить во всех церквях мира: если же человек совестливый и добропорядочный и он не чувствует за собой никакой вины, то даже сама мысль о том, что его могут заподозрить в чём-то предосудительном, наводит на него ужас и смятение. К последним и относился Рудольф Сергеевич Кацуба. Он лишь горько вздохнул и ответил: – Хорошо, я готов с вами встретиться. Где и когда? Чтобы сохранить инкогнито, Звяков обрядился в старую джинсовую куртку и брю-ки, сделал грим, прилепив короткую бородку, острые усики и надев чёрные очки. Встреча была назначена на вечер в прибрежном летнем кафе, с таким расчётом, чтобы Кацуба не смог его рассмотреть при вечернем свете. Прежде чем подойти, Илья убедился, что клиент уже ждёт его и за ними не ведётся наблюдение. Кацуба выбрал одинокий столик за боль-шой искусственной пальмой, что Звякова вполне устраивало. Илья предварительно включил диктофон и подошёл к столику. Как можно вежли-вее поприветствовал: – Добрый вечер, Рудольф Сергеевич. – Для вас, может быть, и добрый, – не растерялся Кацуба. – Садитесь. Так что от меня требуется шантажисту? Спрашивайте, выдам любые тайны. Звяков примирительно поднял руки: – Ну что вы так, Рудольф Сергеевич. Может, закажем что-нибудь, а? Для примире-ния, так сказать. – Мне только кофе. Когда официантка принесла кофе и бутылку пива, Илья сказал: – Рудольф Сергеич, честно скажу, меня мало интересуют ваши корпоративные тай-ны. Меня интересует лишь один ваш пациент, Лыдин Степан Миронович. – Лыдин? Это действительно уникальный случай, но я не вижу в нём ничего чудес-ного, как думают некоторые. – Вот как! – воскликнул Звяков. – Можно подумать, что такие случаи встречаются сплошь и рядом. – Ну, в нашем хосписе за то время, что я в нём работаю, это действительно впервые. Но вы поймите, так бывает, так же, как и в любом другой деятельности. Дело в том, что возможности человеческого организма безграничны. Мы и сами порой не знаем, на что он способен. Вы слышали, например, о том, как одного из альпинистов нашли через семь ча-сов. По всем биологическим законам он не должен был выжить, потому что превратился в ледяную статую. Но он выжил и, что самое удивительное, возобновилась деятельность мозга, хотя, по мнению учёных, этот альпинист должен был остаться человеком-растением. Но он мало того, что выжил, но и вернулся к активной деятельности. А вы го-ворите, чудо. – Но у вас же совсем другой случай: выжил больной раком, причём, в последней стадии. В голосе Кацубы прорвалось недовольство: – Послушайте, Иван, можно подумать, что вы подозреваете меня в чём-то преступ-ном! Будто бы я по каким-то причинам излечиваю одних и не желаю излечивать других. Абсурд! Полная чушь! Вы понимаете, что для меня, как специалиста, это был бы полный крах! Просто в случае с Лыдиным сошлись множество факторов: это и особенности его организма, и методика лечения, и его психологический настрой. Возможна и ошибка в диагностировании. Выздоравливает человек – и слава Богу, а вы ищите в этом чёрт знает что. – Но вы же не будете отрицать, что за Лыдиным был особый уход, при лечении ис-пользовались какие-то эксклюзивные, новейшие препараты. – Побойтесь Бога, Иван, какие новейшие препараты! Лыдину вводили те же самые препараты, что и остальным больным. Другое дело – уход. Да, к нему приходил сын его покойного товарища, просил встречи с ним, но я не мог нарушать правила и не пустил его. У нас, знаете ли, с этим строго. Дело в том, что сам больной составляет список людей, ко-торые могут навещать его, а этого господина в нём нет. – А вы помните его фамилию, адрес, возможно, он давал вам телефон для связи. Кацуба на миг задумался: – Фамилия его Желтышев Фёдор Капитонович. А адрес, телефон… Нет, он ничего не оставил. Странно. Обычно такие посетители оставляют свои координаты, чтобы им со-общали… Да, действительно странно. Впрочем, он предложил устроить на работу медсе-строй свою родственницу, сестру, кажется. Мы давали объявление о наборе медсестёр. Она и сейчас у нас работает. Правда, он поставил одно условие: чтобы она персонально опека-ла этого Лыдина. – Кацуба снова задумался. – Да, действительно странно. Именно после прихода этой медсестры Лыдин и пошёл на поправку. Мы даже готовим его к выписке. – А я могу с ними поговорить? – осторожно спросил Звяков. – Да. Да, пожалуй. Послезавтра приходите, я оформлю вам пропуск. – Почему послезавтра? – Завтра я целый день на симпозиуме. – А как зовут медсестру? – Медсестру? Мерилин, но её все зовут Мери. Странное имя, правда? Желтышев сказал, что она долгое время практиковала за границей, и вот приехала на родину. – А Желтышев и эта Мери они живут хотя бы в нашем городе? – Про Желтышева ничего не могу сказать, а вот Мери зарегистрирована в нашем городе, правда, временно. Но адреса её я не дам, – отрезал Кацуба и на немой вопрос до-бавил: – Это нарушение. Спросите при беседе у неё, если она сочтёт нужным сообщить вам его, тогда…