Психолог Людмила Петрановская отвечает на вопросы родителей

— Я вот приемный родитель. У нас ребенок с детства, с трех месяцев в семье. Он в семье, он любим. Но у нас еще есть совместный ребенок, девочка. И в пять лет мы ему сказали, что он как бы нам не родной. Всей семьей собрались и сказали. И вроде он воспринял все нормально, но естественно у него внутри сидит, что он не родной. И в 7 лет ровно в августе он пошел в школу, и у нас тут как раз возникли трудности. Он не может как бы работать на уроке, он гиперактивный сам по себе этот ребенок. Он не может работать на уроке, и … вообще на уроке ничего не делать с первого класса. Сейчас он уже в третьем классе находится, он делает только все дома, то есть все, что мы делаем, мы делаем дома. То есть его постоянно выгоняют из класса, постоянно учителя говорят, что он ничего не может на уроке делать, не хочет слушать… Вот как вы говорите – «клоун». Да, «клоуном» является, то есть постоянно всех смешит. То падает, то еще чего-то. Как могут его… посылают за журналом – стараются, чтобы активно его как-то привлечь. В то же время он как-то все не справляется и не хочет работать. Нам, как родителям, что можно сделать в данной ситуации?

— Ну, смотрите, во-первых, если у ребенка явные какие-то сложности с поведением или обучением в школе, вообще, явные сложности с чем-то, с адаптацией к чему-то… то есть фактически вы говорите, что ему трудно к этой ситуации адаптироваться. Всегда нужно начинать с медицинской части этого дела. Прежде чем предполагать какие-то возвышенные переживания по поводу «родной-неродной». Первым делом – к невропатологу, к психоневрологу. Потому что гиперактивность может быть вызвана совершенно органическими причинами, которые… не в воспитании дело, не в истории ребенка. Если там как-то вся ситуация под контролем, и ничего не подтверждается, тогда следующим этапом можно думать про высокие материи.

Есть дети, которые просто… у них зрелость такая социальная произвольная она наступает позже, им нужно время, чтобы дозреть. Ведь мы живем в такой немного странной ситуации, когда обязательное обучение, которое всегда казалось людям благом и за него боролись и мечтали об этом, как о такой мечте прекрасной. И это, конечно, да, прекрасно, что у всех сейчас есть возможность получить образование. Но как только оно становится обязательным, и как только мы вводим эти стандарты, что все строго в семь лет, все строго в таких классах, по такой-то программе – все одинаково. Мы тут же огребаем, безусловно, проблемы, потому что дети-то разные. Требования одинаковые, а дети разные. Есть ребенок, который уже в шесть лет созрел, а есть ребенок, который еще в восемь нет. Есть ребенок, которому нормально 40 минут, а есть ребенок, для которого 40 минут – это ужасно. В силу вот этой обязательности мы не имеем, нет возможности как-то это учесть, к этому приспособиться, какой-то сделать для ребенка индивидуальный момент. Есть дети, которым, вообще, по возможности в какой-то степени уходить на домашнее образование на какой-то момент. Есть дети, которые… нужно просто всем потерпеть пока он дозреет. Если он в принципе с программой справляется дома, значит, в принципе в классе он не справляется именно с ситуацией класса. Перевозбуждение возможно от множества детей, от неспокойной обстановки, от всего вот этого. Может быть, ему спокойнее было, если бы учительница как-то чуть больше лично с ним взаимодействовала. Опять-таки более конкретной, более детальной командой, не вообще, а вот по шагам. Когда-то такому ребенку может быть, например, совершенно недоступно восприятие указаний учителя, сказанное всему классу. Вот я говорю со всеми, вы – взрослые люди, вы удерживаете, а такой ребенок может понимать только, если я ему в глаза посмотрю и скажу. Какие-то такие моменты. Нужно посмотреть от чего он сам в стрессе, что с ним происходит. То есть это такая история, когда в том числе надо просто пережить, просто всем договориться, ну давайте мы как-то не будем из-за этого очень сильно расстраиваться, прессинговать ребенка, отравлять жизнь друг другу и как-то… Потому что тут проблемы когда начинаются? Тогда, когда такой ребенок приходит, и начинается война, все начинают воевать с родителями: «вы ему объясните, вы ему скажите, вы его плохо воспитали». Родитель начинает воевать со школой: «да она не умеет, она не знает», писать жалобы и так далее. И тогда ребенок оказывается… Или начинают воевать не со школой, а с ребенком. Я даже не знаю, что и хуже. Вот наказывать его, всего ограничивать всячески, мозг ему выносить. Тут очень важно, чтобы взрослый… ну просто не заигрывать, просто это не конец света. Ну, встал, ну, что-то сделал, да? Ну, вырастет все равно, ничего страшного, постепенно как-то. Но вот все равно начинать надо с того, что идти к невропатологу, безусловно. Потому что, может быть, просто нужна какая-то коррекция небольшая.

… ко мне приводили ребенка… «вот беда-беда, мы уже не знаем…» и выяснялось, что нужно направить просто к окулисту. То есть ребенок не мог себя диагнозировать, он просто не понимал, что не видит, а дальше как «снежный ком»….

— У нас вообще не может высидеть в школе…

— Если это гиперактивность, если есть ВГД, то надо начинать с невропатолога. Это может быть вообще никак не связано ни с какой природностью. Таких и родных откуда угодно много. Ваша задача – любить таким, какой есть. Проблемы начинаются ведь когда? Когда семья и школа начинают играть в «молот и наковальню», а ребенок между ними. Вот тогда можно к третьему-четвертому классу у него сформировать такую стойко осознанную ненависть к учебному процессу, четкое убеждение в том, что ты хуже всех. И сейчас как раз опубликовали исследование, когда они спрашивали… мерили самооценку у детей. И там очень грустные результаты. Там за первый класс по четвертый у детей падает самооценка катастрофически. Количество детей, которые считают себя глупыми, неумными, не справляющимися — с первый по четвертый класс вырастает в разы.

— Я хотела задать вопрос о том говорить или не говорить ребенку о том, что он приемный. Понятно, что однозначного ответа не существует, но какие факторы… если ребенок не помнит, не может сам.

— Я бы сказала, что однозначный ответ существует. Потому что, что означает «не говорить» — значит, ему все это время врать. Если называть вещи своими именами, да? Он ведь в какие-то моменты будет задавать вопросы, какие-то будут ситуации, когда это будет обсуждаться. Кто из нас хотел бы, чтобы нам близкие люди врали все время? Всю жизнь? Поэтому для меня тут вопроса нет. Безусловно ребенок имеет право знать свое происхождение, независимо от того помнит он или не помнит. Он имеет право знать. Другой вопрос, что.. и самим родителям будет очень нервно. Когда ты живешь постоянно на бомбе — кто его знает, когда она взорвется, когда кто-то что-то ляпнет, скажет. Постоянно. А если это взорвется, когда он будет в подростковом возрасте? И он и так в состоянии «меня никто не любит, меня никто не понимает, я – чужой в этом мире». И тут ему еще расскажут… Всякие бывают эксцессы очень невеселые. Тут скорее вопрос о том, как говорить. Безусловно, когда ты его поставишь, скажешь: «Сядь, дорогуша, сейчас мы тебе расскажем, что ты нам не родной». Конечно, это, безусловно, шоковое. Лучше всего, когда ребенок просто живет с этим, с каким-то таким ощущением.

Тут еще зависит от родителей. Если родители сами не считают это какой-то плохой информацией о ребенке, тогда… если у них в голове о том, что он приемный, а не то, что он не родной. Разные формулировки, то ребенок легче это воспринимает. А если для них это… ну как-то «у нас мог бы быть другой хороший ребенок, который был бы родной, а этот вот не родной, такой суррогатный как бы». То, конечно, ребенок тоже это считывает. Тут мне кажется, самое оптимальное, когда ребенок растет с этим знанием просто как с частью своей жизни естественным образом. Кто-то отмечает «день аиста» — тот день, когда его взяли. Кроме дня рождения, отмечают еще день, когда ребенок пришел в семью. Кто-то сказки рассказывает, говорит меж делом про это… Мне кажется, что говорить надо, и проблем будет тем меньше, чем сами родители это считают проблемой. Дети, конечно, считывают, состояние взрослых.

— В каком возрасте наилучшим будет сказать ребенку?

— Да лучше, чтобы вообще не было никакого этого «сказать». Лучше, чтобы… вам же никто не говорил: «Сядь, сейчас я тебе скажу, что ты — девочка». Откуда Вы выучили, что Вы – девочка? От того, что как-то все время, что-то как-то об этом время от времени говорили. «Тут вот у нас наша девочка». Как-то к трем-четырем годам Вы уже четко знали, что Вы – девочка. Не потому, что Вам это торжественно сообщили. Точно так же и это. Если это промеж делом в семье говорится, когда вспоминаются истории про то, как взяли – увидели – познакомились, показываются фотографии. Это просто часть жизнь, и тогда это не воспринимается, как событие, как «сообщили». Лучше всего не «сообщать», а лучше всего, чтобы даже не возникло необходимости «сообщать», потому что это то, что само собой разумеется. Семейные байки обычные.

— Хотите одну байку на эту тему? У меня трое детей. Последний ребенок у меня родился дома. Первые два – в роддоме. Приходит ко мне… Ну, понимаете, что мои дети знают, что такое детский дом, потому что они как раз так живут. Я им не «бац» — сообщила, а они сами в этой ситуации живут. Что все это есть, мама там работает, мама ходит, мама об этом книжки читает. И приходит ко мне средний сын и говорит: «Мама, а мне Оля сказала, что я родился в доме». То есть сестра ему сказала об этом. «Ну да, ты родился в роддоме и так. И Вова родился в роддоме». И я вижу, что у него все падает… И я понимаю, что что-то произошло фатальное очень. Я же вижу просто на лице. И я говорю: «Подожди, роддом – это где рожают своих детей». — «Правда. » Детдом, роддом – без разницы. Это к вопросу… а я говорю: «А есть детский дом, куда попадают». Пришлось прояснять, так что это … ну жизнь – она как-то полна таких вещей.

-Да, ближе к подростковому возрасту накрывают переживания, «а почему она меня бросила», «а как она могла?», «а где моя мама?», «а как это могло получиться?» Тоже такие тяжелые моменты, как когда вперемешку….

— А если он говорит «я хочу с ней познакомиться»?

— Знакомятся. Многие знакомятся. Ничего страшного. Имеет право познакомиться.

— А если страшно… может быть, это эгоистично… что если он захочет остаться с ней?

— Если честно, я не знаю случая, чтобы захотел. Я знаю очень много случаев, когда познакомились. Но не знаю случаев… Если ребенок давно уже в другой семье, не знаю, чтобы захотел остаться. Многие хотят помогать, общаться. Многие хотят. Особенно, если понятно, что разный уровень жизни, разный уровень благополучия. Многие дети принимают решение, что после 18 будет маме помогать. Но тоже – у нас же все это обычно так запущено и так все на таких долгих стадиях, что честно говоря, чаще всего, когда он… за небольшим исключением,… когда он в этом подростковом возрасте хочет ее увидеть, то ее или в живых нет или уже такая… уже все так плохо. Что совсем плохо. Есть дети, которые находят все более благополучно. Они общаются со своими мамами, но так, чтобы встать и уйти к ней…. Маловероятно.

— Почитайте Кэтрин Патерсон «Великолепная Гилли Хопкинс». Там все описано. Как оно происходит, что это такое, что за ломки какие там. И вот у меня сразу… Это мой курс, который слушает детскую литературу. У меня есть вопрос про «кокон» и «контейнер». А может ли книжка на какой-то момент… ну это такой глобальный я бы даже сказала вопрос – для подростка или для взрослого заменить вот эту ситуацию «кокона» или «контейнера»?

— В каком-то смысле чтение – это и есть как не что иное, как попытка «контейнироваться». То есть мы читаем чаще всего «запойной чтение» — мы достаем любимую книжку когда? Когда мы болеем, когда нам скучно… Когда мы ныряем в знакомый мир и в «кокон» этот уходим.

— «Втыкаемся», «ныряем». Там даже термины есть. Это в антропологическом значении одно. А я имею в виду такую какую-то книжку… вот ты прочитал и увидел там свою ситуацию, и она для тебя стала… «а я с тобою вместе».

— Это скорее всего не про «контейнер», а про «ресурс». Про то, что ведь не у всех нас так все шоколадно даже со своими родными родителями. Не все получили в семье все, что нам нужно было. А каким-то образом мы добираем из внешнего мира постоянно. В том числе какие-то образы книжные, да? Могут быть очень ресурсными. И это может быть ресурс как про себя: «А вот же я похож на героя». И такое присоединение к нему. А это может быть ресурс про то, чего мне не хватало. Ну, например, когда я работаю уже со взрослыми клиентами, у которых совсем не очень хорошо все было с родителями. Я, в том числе иногда даю такое задание, когда читать детские книжки, примеривать к себе, например, что твоим мамой или твоим папой был кто-нибудь, кто тебе нравится из родителей. Из родителей ребенка. И действительно очень помогает, когда ты представляешь себе, что твоя мама была не твоя реальная мама, которая вела себя по отношению к тебе, не правильно. Типа мамы Луизли. Но как-то ты через фантазию получаешь опыт, которого у тебя в реальности не было. Ты, фантазируя, представляя себе, немного подлечиваешься. Это, конечно, работает. Библиотерапия существует. В широком смысле: библиотерапия – это лечение об текст. Об образы, об текст, об сюжеты. Это вполне рабочая такая штука.

— А учителю… Может ли учитель обеспечить тоже ту защиту, заботу…?

— Конечно, безусловно! Учитель, если у него возникают с ребенком личные отношения, отношения «наставник — ученик». Может очень… особенно, если говорить, может быть, не о приемных детях, у которых все-таки главное событие происходит с приемными родителями. Формируется привязанность. А у детях из семей не очень благополучных, у тех детей, которым семья не дает, например, достаточно одобрения, поддержки. Есть такие дети, которые только дома и слышат, «какая ты бестолочь, какой ты тупица, как с тобой одни проблемы» и т.д.

Я тоже очень много раз слышала от взрослых людей, каким для них спасительным, целительным был опыт общения именно с учителем, с каким-то человеком, который увидел в нем хорошее, который отнесся с уважением, с каким-то особенным вниманием. Когда, возможно, это был вообще первый человек в жизни, от которого ребенок услышал, что «ты — хороший», «ты можешь», «с тобой все в порядке», потому что до этого дома он слышал только все время про то, что с ним все не «слава Богу» и «не такой и сякой немазаный сухой». И я думаю, учительница сама уже давно не помнит этого ребенка, потому что у него там их прошло… А ребенок… когда приходится разговаривать с людьми пятидесяти лет, шестидесяти лет, которые со слезами вспоминают, как конкретная учительница когда-то какое-то слово… или какое-то отношение, какой-то разговор. И просто очень помогла, потому что впервые они увидели поддержку вот эту: «поставь на этой», «доверяй мне», «положись на меня», «с тобой все будет хорошо». Иногда это бывает первый человек в жизни ребенка, от которого он это слышит.

— И такая же позиция у волонтера. То есть если мы идем к детям в детском учреждении, то в принципе волонтер должен держать в голове примерно то же самое.

— Да, но просто с волонтером чем сложнее, потому что там не очень этот статус понятен. Учитель – он легче, потому что роль наставника. И там все простроено. Роли простроены, и сама система. Волонтер в этом смысле сложнее, потому что непонятно, кто он: друг – не друг.

— Но как какую-то такую свою идею, наверное, ее нужно держать в голове, что я пришел для того, чтобы на пять минут, но…

— Если посмотреть, как устроен вообще ребенок с его травмой – это можно увидеть на картинке. Представьте, что есть травма. То, что ребенка оставили, что он потерял родителей, что с ним плохо обращались. Кроме травмы, собственно травмы, есть то, что кроме этого у ребенка в это время в жизни было. И сейчас есть. Это ресурс. То есть, может быть, что мама обижала, но папа хорошо относился. Мама оставила, но бабушка взяла. В общем, другое. Хорошее. Или мама когда била и обижала, а когда-то любила и заботилась – вот ресурс. Кроме всего этого есть конституциональные особенности ребенка. Дети тоже разные по своему чисто органическому такому статусу. Какой-то ребенок — с ним то же самое случится, и это будет для него огромной травмой. А какой-то ребенок – с ним то же самое случится – и он как-то отряхнется и ничего.

То есть еще есть конституциональные особенности ребенка. Еще есть то, о чем я говорила, — решение ребенка. Он еще принимает решение. «Что мне со всем этим делать? Вот у меня такой опыт. Случилось со мной вот такое-такое-такое плохое, вот у меня такой опыт. Были люди, которые меня поддерживали. » Ребенок может принять решение. Один ребенок примет решение: «ну раз у меня такая тяжелая жизнь – буду всех ненавидеть. Все сволочи. Весь мир – уроды. И так далее». А какой-то ребенок примет решение, что «ну да, у меня такая тяжелая ситуация, но я постараюсь из этого что-то хорошее путное выстроить со своей жизнью». То есть конструкция такая: «травма – ресурс – условия (здоровье, особенности ребенка) – его решение». Теперь если мы посмотрим на эту конструкцию, то понятно, что мы можем сделать с травмой? Ничего. Она уже на своем месте. Она уже случилась. Она в прошлом. Травма уже была. Что мы можем сделать с особенностями ребенка? С его врожденной конституцией нервной? Ничего. Он такой родился: один чувствительный, один — выносливый, что мы с этим сделаем? Что мы можем сделать с решением ребенка? тоже напрямую – ничего. Это же его решение. Соответственно, в какое место, куда мы только можем воздействовать?

— Ресурсы

— Только ресурсы. Мы можем добавлять ресурсы в эту конструкцию. Мы можем в то место, где ресурс, добавлять поддержки, заботы, внимания, опыта какого-то, еще чего-то. Мы можем туда вкачивать и надеяться, что когда мы туда вкачаем достаточно много, — это, в конце концов, воздействует на решение. То есть вот эта чаша весов перетянется. И ребенок примет решение не такое, что «раз все плохо, буду разрушать свою жизнь и все вокруг», а «да, было плохо, но есть и много всего хорошего, поэтому буду жить и стараться как-то реализоваться в своей жизни». То есть по сути, что мы делаем? Мы ведем такую постоянную агитационную кампанию, да? Как на выборах: «выбери меня!» Мы добавляем ресурс, постоянно агитируем ребенка выбрать … что там… «светлую… впереди у нас светлые стороны силы». Выбрать «светлую сторону». Жить. Мы фактически агитируем его жить. И со своей жизнью обратиться хорошо, и к другим относиться хорошо. Добавляя ресурс, мы надеемся, что это воздействует на решение. Гарантий нет никаких. Мы можем вбухать сколько угодно ресурсов, а он все равно решит и угробит себя. Ничего не поделаешь. Но все остальное по определению невозможно, да? Ни сюда, ни сюда, ни сюда мы воздействовать не можем. Только сюда, поэтому смысл волонтерской или любой другой деятельности вот он такой. Добавляем ресурс. И верим, что это возымеет действие. Спасибо, всем удачи!