1. Байка про Крылова, Кутузова и настойку боярышни

Госпожа Гольд, или - Сима, доживала свои дни в коммерческой богадельне "Золотой возраст". Если бы она была зрячей, то разъезжала бы по городу на самоходном с моторчиком кресле или прогуливалась по набережной. Глаза предательски отказались служить хозяйке: обычное инвалидное кресло толкала санитарка Надя. Вечерами она выкатывала его на балкон, подставляя Симу рассеянным в предзакатном небе ультрафиолетовым лучам. Старуха вставала, прохаживалась вдоль балконных перил, возвращалась в кресло и требовала кофе и папиросу. Весь мир перешёл на сигареты, а Сима курила "Беломорканал". Ей где-то доставали это чудо. Врачи раздражались: - Вам нельзя курить! - Мне можно всё! – безапелляционно отвечала Сима. - Вы поймёте это, если доживёте до моих лет! Двигаясь на резиновых колесах по коридорам богадельни, Сима переехала во второе столетие своей жизни. Говорили, что она поступила в "Золотой возраст" пять лет назад после инсульта. До этого жила в семье племянника, но племянник умер, погиб в катастрофе его сын, - остался только внук племянника. После инсульта неожиданно для всех Сима заговорила на русском языке. Её никто не понимал. Это и решило судьбу: Симу сдали в "Золотой возраст", персонал которого наполовину состоял из русскоязычных граждан. Ни с кем из обитателей богадельни госпожа Сима не пыталась сблизиться. Разговоры про стол и стул её раздражали. Казалось, она живет какой-то своей особенной жизнью, осмысленной и значительной. По радио Сима слушала обзоры политических новостей, просила, чтобы нянечки читали ей газеты, и ещё хотела, чтобы выслушали её. - Если бы не слепота, я бы всё это сама записала, но не могу! Она просила о помощи. В замкнутом мирке "Золотого возраста", где привыкли помогать поднести ко рту ложку, расстегнуть или застегнуть пуговицу, подняться с горшка, не все понимали, о чём просит Сима.

Рассказы терпеливо слушала Надя. Она была вдвое моложе рассказчицы и удивлялась цепкости старушечьей памяти, сохранившей множество подробностей из канувшей в небытие жизни. Столетняя Сима, сидя в инвалидном кресле, незрячими глазами устремлялась вдаль и постепенно уходила из реальности в мир воспоминаний. Казалось, каким-то внутренним зрением она, как старую киноленту, рассматривает то, о чем говорит:

" Было это первого июня. Девочки столпились в школьной ограде, теребя крылышки на передниках, перевязывая в который раз атласные бантики. Парни обособились, в белых рубахах, начищенных до глянца башмаках и наутюженных брюках. Все волновались. Первый экзамен – сочинение. Полукругом перед школьным крыльцом собрались мы - учительницы. На первой ступеньке лицом к нам, будто дирижёр перед хором, - Зинаида Ивановна, директор. Причёски у всех кокетливые, платья новые, лица радостные, и разговор – бессмысленный, приятный, с предчувствием лета и отпуска. Без четверти восемь мы прошли в учительскую, чтобы вскрыть запечатанный сургучом конверт с темами сочинений. Его доставили накануне. До утра пакет хранился в несгораемом шкафу. Подошло время его распечатать, подписать протокол и начать.

Ровно в восемь я направилась в класс. Металлические набойки на каблуках китайских босоножек цокали по каменному полу, как подковы по булыжной мостовой. Эхо школьного коридора разносило этот кавалеристский топот. - Каменный гость приближается, - сообщил одноклассникам Востриков - никто не улыбнулся. Наоборот, все тут же и сами окаменели в приветственной стойке. Я знала, что ученики прозвали меня "каменным гостем". Обидно? Вовсе нет! Боялись и уважали. Без страха в нашем деле нельзя! Порядок на страхе держится! - Садитесь, - распорядилась я, не глядя на учеников, и вызвала по фамилиям двух девочек. Одной, с хорошим каллиграфическим почерком, велела переписать на доску темы сочинений, другой – выдать всем проштампованные в верхнем правом углу школьной печатью тетрадные листы. Сама же я тем временем обратилась к классу. Было принято говорить языком лозунгов: - Сегодня – особенный день! Первый экзамен – праздник! Аттестат – путёвка в жизнь! Прочитала темы - класс облегчённо выдохнул: к ним мы были готовы! Начался экзамен. Стало тихо, и только перьевые ручки, достигая дна чернильниц-непроливашек, издавали приглушенный и бессмысленный стук. Казалось, в классе происходит таинство: вершатся судьбы, определяется будущее. Тема по классической литературе не была сложной, но требовала знания текстов литературных произведений и критики. Сравнительная характеристика Онегина и Печорина – лишних людей. Несколько добросовестных девочек выбрали её. - Пусть пишут, - мысленно я одобрила их решение: тексты помнят, цитировать умеют, Белинского читали. Вторая тема - " Направляющая роль партии в развитии советской литературы" - мне казалась идеологией и политикой. Прохаживаясь между рядами парт, я отметила: и она востребована. Ученики, читавшие постановления и речи, без колебаний клеймили позором "пошляка Хазина" и нечитанную Анну Ахматову, про которую знали, что у неё "блуд смешан с молитвой". Я подошла к Вадику Орлову и посмотрела, какую тему выбрал он. Способный мальчик, претендент на золотую медаль, писал на полусвободную тему: " Максим Горький – антифашист". Тогда, после войны, это было модно. Ничего конкретного, обличение идеологии поверженного фашизма и переписка с европейскими писателями.

Проверяли сочинения в учительской. Нас, литераторов, было четверо, и мы сидели друг напротив друга. Сочинение Вадима Орлова я положила сверху, чтобы проверить первым. Работа претендента на золотую медаль должна быть безупречной. Её не раз пересмотрят в вышестоящих инстанциях. Начала читать. Почерк ровный и четкий, написано грамотно. Дойдя до заключения, обмакнула перо в красные чернила, чтобы написать привычное: "Тема понята и раскрыта верно", и обмерла. В выводах повторялись уже встречавшиеся в сочинении фразы, но в самой последней строчке словосочетание " Горький – антифашист" было написано без приставки анти-. Даже про себя я не могла произнести то, что там было написано. Я схватилась за ручку с фиолетовыми чернилами, но вписать недостающие буквы не смогла – не хватало места. - Это описка,- решила я и полезла в черновик. И там было выведено крупно и чётко: " Из этого следует вывод, что Максим Горький – антифашист!", только без анти-. Всего четыре буквы, но без них выходило такое! Статья…

Навалился животный отупляющий страх. Я представила, уже завтра, как только это откроется, я стану лишней для этой школы, и для школы вообще…

Через минуту мысль о том, что произойдёт, когда всё откроется, начала обрастать подробностями. Возможно и школа, вместе с Зинаидой Ивановной, учениками и учителями превратится в позорное пятно для города,…а, может, и город… Навстречу этой мысли поднялась другая, тоже здравая: не мог Вадим Орлов, предусмотрительный, аккуратный и осторожный, по небрежности не проверить своё сочинение! Тогда – не описка! Стальным острием учительской указки догадка кольнула в сердце: не я проверяю работу Орлова – проверяют меня! Губы задрожали, ладони стали влажными. Я обшарила глазами знакомые до последней царапины стены учительской. Между окнами висели тёмные лики полусонного дедушки-Крылова и Кутузова с черной повязкой на глазу. Напротив – яркий портрет отца народов с девочкой Мамлакат.

Глазами я обвела склоненные над сочинениями головы коллег, и взгляд уперся телефонный аппарат: чтобы спастись, надо сигнализировать первой. Мною овладела уверенность, если всё это откроется, мои коллеги, как по команде "Вперёд за Родину", бросятся к телефону. Даже на фронте не было так страшно! Там было ясно, где свои, а где враги. Я не могла сосредоточиться, чтобы принять решение. Кровь ударила мне в голову. Закружилась голова. Не знаю, как я выглядела, но одна из учительниц бросилась ко мне измерять пульс, другая побежала за Зинаидой Ивановной. Пульс был свыше ста, сердце билось учащенно. Меня отвели в пустой медпункт, чтобы я немного отдохнула на кушетке. Мы были обязаны проверить до вечера все сочинения. - Вы перенервничали! Не рассчитали силы в этот необычный день. Отдохните часок, - напутствовала директор школы, прежде, чем уйти, прикрыв дверь снаружи. Я подняла на Зинаиду Ивановну глаза и, будто на стенке прочитала: она не поможет. Испугается, рисковать не станет- позвонит. Оставшись в медпункте одна, открыла шкафчик с лекарствами, слила в стакан содержимое трёх флаконов настойки боярышника, выпила залпом, как перед атакой, и прилегла на кушетку. Перед глазами мельтешили какие-то чёрные точки. Сомкнула веки – и точка перед моим мысленным взором стала расплываться в густое чёрное пятно. Через полчаса я вернулась в учительскую, взяла сочинение Орлова. В том месте, где отсутствовала эта злополучная приставка анти-, я щедро капнула тёмными фиолетовыми чернилами. Получилась клякса. Проверив все другие сочинения, я вернулась к экзаменационной работе кандидата на золотую медаль. Красными чернилами написала положительную рецензию и поставила дробную оценку: Пять/ Четыре ( из-за кляксы). Зинаида Ивановна расстроилась. Медалисты нужны школе, как стране победители Олимпиад. Она изнутри заперла на ключ кабинет и перешла на доверительный шепот: - Возьмите проштампованные листы и идите к Орлову домой. Пусть он перепишет работу. Обидно из-за кляксы терять медаль".

Сима замолчала и, казалось, ушла в себя, но Надя спросила: - Вы пошли? - Конечно. - И он переписал? - Ещё как переписал! - А почему он в классе не проверил? Вы сказали предусмотрительный, аккуратный мальчик? - Предусмотрительный, - Сима заулыбалась, - но всего не предусмотрел! В туалет ему приспичило, а тогда и с этим было строго: если вышел – обратно не зайдешь!

После работы Надя добиралась домой двумя автобусами с пересадкой. Всю дорогу смотрела по сторонам и думала, о чём же эти бабушкины сказки?