Работа с телом в гештальт-подходе.

Мы все время контролируем наше тело. Bodywork - это работа, которая направлена на снятие контроля с тела, она означает позволить делать ему то, что оно хочет. Мое тело знает намного лучше, чем я, что ему нужно, чтобы чувствовать себя комфортно. В моем опыте работа с несколькими сотнями людей в течение нескольких лет. Я увидела в ней две крайности с сотнями вариантов между ними.

Одна из крайностей это Лора. Я провела с ней полчаса в первый день и по окончанию работы она ни на сантиметр не продвинулась в прикосновении к своей телесности. Насколько я могу судить, прикосновения вообще не было. После работы с ней я была уставшей. На следующий день я работала с ней в течение 45 минут, но работа шла с трудом. Как-то до этого она сказала, что часто обвиняет своих родителей. Я спросила ее «Для чего ты это делаешь?». Она ответила: «Когда я осуждаю их, мысли в моей голове отступают». Я спросила ее (очень нейтрально) «Хотела бы ты попробовать другой путь?». Она думала 15 секунд и после этого сказала: «Да» и ее «Да» ясно выражало то, что она хотела. С этого места она начала иногда отходить от своих мыслей и прикасаться к своему телу и начала ощущать, что иногда ее мыслей не было.

До этого она сидела на горячем стуле у ведущего другой группы, и ее продвижение было крайне незначительным, после телесной работы у нее случился большой эмоциональный прорыв в работе. Она прошла очень длинный путь от обвинения своих родителей. Она открыла понимание, что проецировала много своих чувств на отца. Она близко подошла к его принятию и позволению быть ему таким, какой он есть.

Другой крайностью был Артур. «Это не работает» - все его слова можно было выразить этой фразой. Он не хотел ничего использовать или пробовать потому, что фантазировал, что это не работает. Он был не в состоянии работать в течение 3 лет. Как-то тренер другой группы сказал Артуру, исходя из его слов, что он живет «как труп». Артур заключил «отличную» сделку с собой. Как «труп», он мог ничего не делать и ничего не говорить, и чувствовал себя в этом комфортно. Позднее в этот день Артур положил голову мне на плечо и взял мои руки. Он пробовал отдаться телесному чувству, но отчаянно ничего не чувствовал. «Я труп». Его пальцы скользили по моим, и были похожи на металлические штыри, которые соединены шарнирами. Ни плоти, ни костей.

На следующий день во время телесной работы он лег на пол и сказал: «Это бытие трупом…заставляет меня хотеть это делать (видимо про телесную работу)».

Почти сразу его охватили спонтанные движения. Его руки были перекрещены, а пальцы тянули щеки в разные стороны. Он был в агонии от натяжения, это было видно и слышно. Его щеки были бесчувственны, и он тянул за них. Его мускулы были как «струны у скрипки». Он даже слышал ее звуки. Пол под ним вибрировал. Потолок казался ему висящим прямо над ним. Он был веткой, которая обвила другую ветку во время урагана, ни ствола, ни корней. Снова и снова от одного мучения к другому без передышки. «Я мучаю себя и загоняю прямо в бездну», в ужасе сказал он. Я провела интервенцию и дала ему подушку, чтобы он душил ее. Он делал это некоторое время, смущаясь, и постепенно становился спокойнее. После этого он сказал «я чувствовал силу, когда душил подушку». Было ли для него лучше вернуться в эту бездну? Я не знаю, возможно, но что-то снова сделать уже нельзя.

Когда я попросила его вернуться, он смотрел на меня и больше ни на кого и был испуган. Я спросила его, хорошо ли он видит меня и сказала не беспокоиться, если это не так, потому, что это нормально после того как люди долго пребывают в своих фантазиях или, например, в долгой медитации. Он некоторое время смотрел на меня с подозрением. Потом он взял меня за руки и его руки были мягкими и теплыми. Он сказал «мне кажется, что ты чего-то ждешь от меня» и выглядел действительно испуганным. Я сказала, что ничего не жду и просто нахожусь рядом, вместе с ним. Он выглядел, как будто его еще раз охватил страх и он сказал: «Теперь я этого боюсь».

Это все лишь проблески, после которых прошло уже много времени. Когда Артур продвинулся чуть дальше и стал более внимателен к другим людям в группе он как-то, пораженный, сказал: «Неважно на Луне или на Марсе, но все это происходит во мне».

В просьбе вернуться к группе я руководствовалась чувствованием. Не могу назвать объективных причин. Если он показывал, что хочет уйти я бы ему это позволила. Но, по факту, не было знаков, что он хочет этого. Он очень крепко держал меня за руки.

Когда Артур встал с пола, то сел в кресло-качалку немного покачиваясь и поникнув. «Я шатаюсь, - сказал он, - и это вполне нормально». Он позволил своей голове немного покачиваться. Он сидел и долго молчал, потом что-то говорил и опять замолкал на долгое время. Он просто говорил какие-то фразы, которые шли от него, включая нас, но слышал ли его кто-то или нет, похоже, не имело значения (за день до этого он часто повторял: «Меня никто не слушает»). «Я вижу все мои предубеждения», - сказал он. Длинная пауза. Я не знаю, связывались ли его фразы как-то между собой или нет. «Я знал это, теперь, я это вижу». За ночь до того, как он уезжал, Артур подошел ко мне и сказал «Я не хочу уезжать» с теплым чувством, в котором не было мольбы или просьбы.

Я не презентую все это как некоторое исцеление – просто показываю, что может происходить во время телесной работы.