Юрий Моор-Мурадов: «Мысль рифмованная есть ложь»
Сейчас вывыскажу крамольную мысль, то, что может показаться вызывающим, несправедливым: современная русская поэзия зачастую ограничивается тем, что «ласкает слух», в то время как рассказ ставит высокую планку – в нем ты обязан затронуть читателя – и нет у тебя финтифлюшек, за которыми спрячешься.
Юрий Моор-Мурадов
«Мысль рифмованная есть ложь»
Российские поэты, как мне кажется, все еще очень привязаны к ямбам, хореями и прочим вторичным признакам поэзии, как-то не решаются пуститься в плавание по морю свободного стиха, в то время как западные поэты (Европа, США) считают рифму чем-то устаревшим, относятся к строгим размерам с пренебрежением.
У меня создалось ощущение, что западные поэты не только эстетически не могут забавляться рифмой (как не мог художник-авангардист в повести итальянского автора нарисовать по просьбе больного сына реалистичный апельсин и испытывал душевные муки). Они понимают, что рифмы и размеры их сковывают, мешают самовыражению, точной передаче мысли, образов и чувств. Знай они Тютчева, то охотно перефразировали бы его: «Мысль рифмованная есть ложь».
В ранее опубликованной моей статье «Маяковский versus Цветаева» (здесь: я цитировал Генриха Гейне: «Красивые рифмы нередко служат костылями хромым мыслям«.
В 20 веке верлибр уже стал доминирующим направлением в поэзии Запада. Русская поэзия оказалась консервативнее, привязчивей к прошлому. Нет сомнений, что рифма, ритм и звукопись, каламбуры и метафоры — завораживают, придают стиху музыкальность, демонстрируют изобретательность автора, убеждают нас, что он владеет всем богатством своего языка. Но не всегда такая версификационная эквилибристика становится одеянием для глубокой поэзии. Видимо, для этого необходим не простой талант, а гениальность, а гений — вещь штучная, один на поколение, а у остальных это чаше всего — пленной мысли раздраженье.
Когда Союз писателей Израиля объявил об издании сборника поэзии, редколлегию завалили стихами. Многие из них – с хорошими рифмами, ритмами, размерами.
Одновременно мы готовили сборник малой прозы. Рассказов прислали – с гулькин нос, причем больше половины вообще не отвечало определению «короткое прозаическое произведение».
И я подумал тогда, что поэтом считается каждый, кто может подобрать рифму, следует избранному размеру, вместо «державное теченье Невы » пишет «Невы державное теченье». Поэтому поэтов у нас очень много, а вот прозаиков настоящих – катастрофически мало, потому что в рассказе не спрячешься за «безделушки» рифм и размеров. С трудом удалось собрать небольшой прозаический сборник, снизив планку требований.
Сейчас вывыскажу крамольную мысль, то, что может показаться вызывающим, несправедливым: современная русская поэзия зачастую ограничивается тем, что «ласкает слух», в то время как рассказ ставит высокую планку – в нем ты обязан затронуть читателя – и нет у тебя финтифлюшек, за которыми спрячешься.
Превентивно опровергну возможный упрек: я, якобы, потому «наезжаю» на рифмы, что сам не умею рифмовать, завидую — и вот. Это не так. В юности, как и многие из вас, дорогие читатели, я боготворил Маяковского, который ставил рифму во главу угла и строки. Я штудировал «Разговор поэта с фининспектором», вот сейчас на память цитирую:
«Вам, конечно, известно явление «рифмы».\ Скажем, строчка закончилась словом «отца»,\ и тогда через строчку, слова повторив, мы\ ставим какое-нибудь «ламца-дрица-ца».\ Говоря по-вашему, рифма – вексель.\ «Учесть через строчку!» – вот распоряжение.\ И ищешь мелочишку суффиксов и флексий\ в пустующей кассе склонений и спряжений.\ Начнешь это слово в строчку всовывать,\ а оно не лезет – нажал и сломал.\ Гражданин фининспектор, честное слово,\ поэту в копеечку обходятся слова.\ Говоря по-нашему, рифма – бочка.\ Бочка с динамитом. Строчка – фитиль. \ Строка додымит, взрывается строчка,\ и город на воздух строфой летит.\ Где найдешь, на какой тариф,\ рифмы, чтоб враз убивали, нацелясь?\ Может, пяток небывалых рифм\ только и остался, что в Венецуэле…»
Зачарованный авторитетом Маяковского, я нарифмовал тогда кучу строк, а потом бросил это дело, увлеченный драматургией. Но версификационные навыки не забываются — как умение ездить на велосипеде. Приглашают меня на всевозможные юбилеи, просят выступить – я, не мудрствуя лукаво, на скорую руку сочиняю вирши, подобрав рифмы к имени виновника торжества, к его фамилии, к его пристрастиям, к городу, в котором он живет – Ашдод там, Хайфа, Арад, к месту, откуда он приехал — Баку, Рига, Москва, Кривой Рог — и всегда срываю бурные аплодисменты собравшихся.
Нет сомнений, русского слушателя рифма по-прежнему завораживает; для очень многих она служит признаком поэтичности. И это характеризует не только рядового читателя. Недавно редактор одного влиятельного израильского русского журнала сказал мне: «Старик, пришли пару стихов для нашего раздела поэзии». Признаюсь: «на коленке» сочинил большое стихотворение, отправил – и уже через пару часов получил ответ: «Отлично!» А иного я и не ожидал; я знал, что этот редактор свежую рифму считает «царицей поэзии» (как не к ночи будь помянут Андрей Вышинский считал признание царицей доказательств), и поэтому исхитрился срифмовать «небрит – иврит», «Ротшильда – лошади», «Бен-Гурион – без змей и гурий он», «Нобеля – не было», «в Гуш-Катифе — эпидемий тифа» и так далее.
Когда обратится ко мне другой редактор, который, как я знаю, поклоняется метафоре или эпитету – сварганю что-то, отвечающее его пониманию поэтичности.
Еще о размерах прокрустовых лож в поэзии. В юности я сочинил пару сонетов, чисто из спортивного интереса. На венок сонетов терпения не хватило. Тогда же мне попалась на глаза чья-то ехидная реплика о венке сонетов: «Сонет сам по себе — вздор, глупо им заниматься, и еще глупее заниматься трудным вздором».
Меня как читателя трудно очаровать рифмами и звукописью еще по той причине, что я потребитель поэзии избалованный. В своей давней статье об Омаре Хайяме я похвастался, что читаю этого великого поэта в оригинале. Уже десять веков назад он составлял катрены-рубаи, которые поражают изощренной богатой рифмой, насыщенной звукописью, метафорами. Поэтому каждому новому поэту, желающему завоевать мою благосклонность, приходится соревноваться с ним. Ну, не вызывает уже во мне восторга вся эта эквилибристика, хотя сайт Стихи.ру завален мириадами строк с рифмами «тобой-судьбой», «года–города», «век-человек». И не помогают заклинания воздерживаться от глагольных рифм. Вы еще заставьте поэтов не пить при написании своих шедевров.
Нельзя утверждать, что русским поэтам эстетику диктует читатель. Уже десятилетия русские воспринимают как верх поэзии вот этот верлибр, который прекрасно лег на музыку:
«Опустела без тебя земля. Как мне несколько часов прожить? Так же падает листва в садах, и куда-то всё спешат такси. Только пусто на земле одной без тебя. А ты — ты летишь и тебе дарят звёзды свою нежность. Так же пусто было на земле и когда летал Экзюпери, так же падала листва в садах, и придумать не могла земля, как прожить ей без него, пока он летал, летал, и все звёзды ему отдавали свою нежность. Опустела без тебя земля,
Если можешь, прилетай скорей…»
Что может добавить поэтичности этим строкам? Рифмы, ямбы-хореи, инверсия, которая чаще всего вызвана не поэтическими причинами, а необходимостью уложиться в ритм и размер?
Многие из тех, кто уже десятилетиями слушают эту песню, даже не осознают, что здесь нет никаких рифм.
Русское стихосложение не страдает параличом, в принципе может развиваться. Во времена Пушкина и Лермонтова был строгий закон: в рифмующихся словах все буквы после ударной гласной должны совпадать. Поэтому парус белеет не «одинокий», а «одинокой», потому что рифмуется с «далекой».
Позже это правило отправили в утиль, а в 20 веке достаточно было, чтобы совпадали ударные гласные — и буква до нее.
Говорят, Иосиф Бродский пытался проповедовать американцам любовь к «добротной» рифме. Нетрудно догадаться, какой была их реакция.
(Дэниэль Уоссборт – об английских стихах Бродского: «На мой взгляд, они весьма беспомощны, даже возмутительны, в том смысле, что он вводит рифмы, которые всерьёз в серьёзном контексте не воспринимаются»).
Это как в элитарный кружок утонченных европейских красавиц, поклоняющихся минималистике в макияже, придет щедро накрашенная восточная Шахерезада и станет поучать: Вы не умеете пользоваться своими румянами, мужчины любят, когда у девушки ланиты щедро намазаны, руки покрашены хной, брови густо подведены сурьмой, да еще и соединены посередине…» Для европейского глаза это будет грубо, аляповато, лишне. Это как архитектора-модерниста, который уже познал, что архитектура мыслит объемами и линиями, убеждать, что главное – это лепнина на фасаде.
Осмотревшись, Бродский понял, что́ вокруг творится, стал писать стихи на английском без рифм, назвал это «эссе» и получил за них Нобелевскую премию.
Я полагаю, что и русские стихи могут быть довлеющими, самодостаточными, поэтичными, трогательными и трогающими – без рифмы, ритма, размера и прочих вериг, что самые пронзительные строки могут легко обойтись без этих костылей, проникнуть в душу, сердце, разум читателя. Сойдет ли русская поэзия с привычных троп, сможет ли настолько осмелеть, чтобы отбросить погремушки рифм и барабанную дробь размеров – и предстать перед читателями во всей красе обнаженного смысла и чувств?
Во избежание недопонимания: автор сего опуса не против рифм, пусть будут. Я только спрашиваю: а где в вашем меню и другое блюдо?